Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Пантократор. Перед рассветом на монастырском дворе раздались нежные звуки, очаровательная мелодия. Я бросился к окну и увидел в предрассветной мгле монаха в длинных черных покровах – камилавке, с продолговатым деревянным билом, по которому он ритмично ударял молоточком. Он медленно ходил по двору от одной кельи к другой, созывая братьев к заутрене. Мой друг тоже проснулся, облокотился рядом со мной о подоконник, и оба мы слушали счастливо. Било умолкло, мы оделись и спустились в церковь. Темнота. Только две лампадки горели у иконостаса перед иконами Христа и Матери Божьей. Воздух благоухал воском и ладаном.

Спокойствие, нега. Словно шелест листвы на деревьях, словно вздохи моря, послышались псалмы заутрени. Настоятель с горящей свечей обходил скамьи, проверяя, все ли братья спустились, а затем погружал кропило в ледяную святую воду и резкими взмахами кропил чело каждому монаху. «Божественный ритм, – говорили мы чуть позже, прогуливаясь по двору. – Что за восхитительная раковина, точеная в течение многих поколений! Но создавшая и украсившая ее устрица, пребывавшая внутри, уже издохла. Нужно, – поклялись мы, – нужно реформировать христианский аскетизм, нужно вдохнуть в него новый созидательный дух. Нужно. Для этого мы и прибыли на Святую Гору».

Ватопед. Утро было, как в Раю, – нежное, полное милости Божьей, когда мы подходили к прославленному Ватопеду. Словно был пятый день Творения, и Бог еще не создал человека, чтобы тот испортил мироздание. Тихо, словно розовый бутон, раскрывался восход, и маленькие розовощекие тучки, словно ангелочки, появлялись с края неба, постепенно росли и, казалось, спускались на землю. Дрозд с крылышками еще мокрыми от росы стоял посреди дороги и смотрел на нас. Он не испугался и не отступил, словно был не дроздом, а добрым духом, узнавшим нас. Маленькая сова, уже испытывая головокружение от солнечного света, тихо и неподвижно сидела на камне в ожидании ночи.

Мы молчали, чувствуя оба, что голос человеческий, каким бы нежным и спокойным он ни был, все равно звучал бы резко и неподобающе, разрывая в клочья окутывавшую нас волшебную вуаль. Мы шли, раздвигая низко нависавшие ветки сосны, которые окропляли наши лица и руки утренней росою.

Я задыхался от счастья. Повернувшись к другу, я уже раскрыл было рот, чтобы сказать: «Какое счастье!..», но не посмел, потому как знал, что стоит заговорить, и волшебство исчезнет. Помню как-то вечером на Тайгете, высоко над Спартой я увидел лису, которая легко ступала, вытянув шею, задрав прямо кверху пышный хвост и отбрасывая на камни длинную лиловую тень. Я затаил дыхание, чтобы она не учуяла меня и не убежала, но не успел сдержать радости: совсем слабый возглас невольно вырвался из уст моих: лиса услышала и исчезла так, что я даже не успел заметить в каком направлении.

Таким всегда представлялось мне и счастье в жизни человеческой.

Вдруг послышались разговоры и смех. Мы уже дошли до монастыря. Два упитанных монаха, сидя на выступе ворот, шутили с привратником.

Мы резко остановились, словно увидав змею. Друг посмотрел на меня и покачал головой:

– Это был сон. На мгновение нам показалось, что людей нет…

– Жаль, – ответил я. – Это был истинный Рай, значительно более возвышенный, чем тот, другой Рай: не мужчина и женщина, а два друга прогуливались в нем под древами Божьими. Но не ангел, устремившийся с мечом, а человек своим голосом изгнал нас.

Монахи громко кричали, дразня привратника. Да еще и хохотали. Но увидав нас, они замолчали, подтянули животы, поднялись и протянули нам руки для поцелуя:

– Добро пожаловать! Примите благословение Божье!

– Хорошо вы здесь устроились, святые отцы, – сказал мой друг, смотря на их животы и румяные щеки. Он не мог простить им нашего изгнания из Рая.

– Мы отреклись от лживого мира и радостей его, – ответил один из монахов, русобородый.

Мы молчали. Тогда другой, чернобородый, торопливо сказал:

– Что это вы разглядываете нас с таким удивлением? Молитва питает даже лучше мяса.

Они подошли ближе. Изо ртов их нестерпимо несло чесноком.

– Мы идем в монастырь молиться, – сказали мы, спеша избавиться от чесночных монахов.

Подошел архонтарь – голубоглазый, розовощекий, ухоженный и очень аккуратный, с белой шелковистой бородой. Он поприветствовал нас и повел за собой. Монастырь был богат, – целый город с гостиницами, свежевыкрашенными дверями и окнами, электричеством и садами над морем. Монахи вышли из трапезной и сидели у келий, греясь на солнышке. Мы вошли в церковь и поклонились знаменитым иконам Пресвятой Девы – Утешительницы, Основательницы, Алтарной, Ответчицы, Убиенной, и Масличнопитающей. Для нас открыли драгоценный ковчежец, и мы приложились к Святому Поясу Богородицы. Вспомнилось, когда я был маленьким, два монаха привезли его на Крит, и народ толпами спешил на поклонение в собор Святого Мины. Монахи держали тогда мешочек, наполнявшийся серебряными медзитами, лирами, золотыми серьгами и обручальными кольцами, а я, не имея ничего для Ее милости, порылся в карманах, нашел там карандаш и бросил в мешочек.

Мы вышли во двор и поднялись в гостиницу, где нам накрыли богатый стол со всеми щедротами Божьими.

– Прекрасно мы время проводим! – сказал мой друг, знавший толк в хорошей еде. – Прекрасно, лучше некуда! Как монахи ватопедские!

– Выпьем за здоровье злополучного Птохопродрома, мучимого гладом! – сказал я. – С какой завистью повествовал он о яствах, поедаемых в монастырях настоятелями, и как при этом текли у него слюни! А как он жаловался императору! Помнишь его стихи?

– Конечно же, помню, а то как же?

Когда о настоятелях я вспомню, Повелитель,

Так становлюся вне себя, и разум мой мутится,

Ведь объедаются они изысканнейшей рыбой,

А мне тунца протухшего дают для пропитанья;

В утробу льют хиосское вино без всякой меры,

А мне кислятина живот мучительно снедает.

Он засмеялся, но тут же на лицо ему набежала тень.

– Стыдно смеяться! Этот монастырь гнетет мне душу. Видел монахов? Все откормленные, как на подбор. Если бы Христос снова сошел на землю и оказался в Ватопеде, как бы свистала плеть над их головами! Пошли отсюда!

– Куда же мы пойдем? Не только этот монастырь, а весь мир, – разве ты того не чувствуешь? – гнетет нам душу. Всюду одни голодают, а другие – сыто облизываются. Всюду агнцы и волки: или ты сожрешь, или тебя сожрут. Один закон остался нерушим в этом мире – закон джунглей.

– Стало быть, нет спасения? Неужели нет животного – и доброго и сильного, которое и других не пожирает, и его не пожирают?

– Нет, но может быть. Есть животное, которое уже