Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Я тоже засмеялся и ответил, напомнив ему слова моего любимого византийского мистика:

– А я полагаю, что победы других венчают меня. Дух зовется не «Я», – дух зовется «Мы все».

Позже, уже узнав его лучше, я как-то сказал:

– Огромное различие между нами, Ангелос, состоит в следующем. Ты считаешь, что нашел спасение и потому спасен. Я же считаю, что спасения не существует, и, думая так, спасен.

Однако в глубине его существа таилась очень привлекательная, очень нежная слабость: он испытывал абсолютную потребность в том, чтобы его любили и восхищались им. Тот, кто сумел бы заглянуть за его торжествующее лицо и громогласную самоуверенность, увидел бы аристократа, тревожно простирающего руки к прохожим. Один его старый друг, большой циник, как-то сказал мне: «Он разыгрывает из себя султана, но на самом деле он – султанша».

Многие из ревности, из антипатии к его внешней павлиньей жизни считали его притворщиком, – он, дескать, ни во что не верит, а все его слова и поступки – ложь и показуха. Павлин с постоянно распущенным хвостом, – стоит ощипать его, и он станет обыкновенной, невзрачной курицей.

Нет, он не был притворщиком. Его внешняя жизнь, напыщенные слова, высокопарность и высокомерие, его убежденность в том, что он – единственный в мире и может, стоит ему только захотеть, творить чудеса, все это было его совершенно искренней глубокой внутренней верой: он не разыгрывал из себя единственного, он непоколебимо верил в это. Он мог сунуть руку в огонь уверенный, что не обожжется; мог совершенно спокойно ринуться в бой, уверенный, что пуля не может коснуться его. Он много ел и хвастался этим, уверенный, что все съеденное он преобразует в дух. «Тогда как другие…» – добавлял он и разражался смехом.

Однажды, когда мы гуляли по улицам старых Афин, он сказал мне:

– Я настолько сильно чувствую в себе Бога, что если ты сейчас прикоснешься к моей руке, из нее полетят искры.

Я не ответил.

– Ты что, не веришь? – спросил он, видя, что я молчу. – Ну-ка, прикоснись!

И он протянул руку.

Мне не хотелось ставить его в неловкое положение.

– Хорошо, верю. Разве испытание необходимо?

Конечно же, я был уверен, что искры не полетят. Уверен? Кто знает… Теперь я раскаиваюсь, что не попробовал.

Был ли он притворщиком? Притворщиком он был бы, если бы прикидывался простаком и посредственностью. Но он был самым искренним человеком в мире. Я убедился в этом, наблюдая как-то случай, который выходил за рамки комического, вступая во взрывоопасную область безумия.

Оба мы жили в загородном доме в сосновой роще у моря. Читали Данте, Ветхий Завет и Гомера, совершали дальние прогулки, он декламировал мне своим громовым голосом собственные стихи. Это были первые дни нашего знакомства, обручение. Большое счастье, что я встретил человека, способного дышать только на высочайшей вершине желания. Мы разрушали и созидали мир, уверенные оба во всесилии души. Только он думал, что душа эта – его собственная, а я – что это душа человеческая.

Однажды вечером мы собирались отправиться на прогулку и еще стояли у входа, смотря на море, как вдруг к нам торопливо подошел сельский почтальон, вытащил из сумки письмо, вручил его моему другу, а затем встревоженно наклонился к нему.

– Для вас есть также большая посылка… – прошептал почтальон ему на ухо испуганным голосом.

Друг его не слышал: он читал письмо, и лицо его густо покраснело. Затем он протянул мне письмо:

– Прочти…

Я взял письмо и прочел: «Будда мой миленький, наш несчастный сосед, портной, умер. Посылаю его тебе и прошу, – воскреси его», – писала ему жена.

Друг взволнованно посмотрел на меня и спросил:

– Как ты думаешь, – это трудно?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, очень трудно.

Почтальон торопился.

– Что делать с посылкой? – спросил он, собираясь уходить.

– Принеси ее! – резко сказал мой друг и снова посмотрел на меня, словно ожидая, что я придам ему отваги.

Мне было очень не по себе, и я молчал.

Мы стояли молча и ждали. Солнце клонилось к закату, море стало темно-розовым. Друг мой ожидал, кусая себе губы.

Вскоре показались два крестьянина, несшие убогий гроб, внутри которого находился портной.

– Несите его наверх! – распорядился мой друг, и его сияющее лицо помрачнело.

Он снова повернулся и посмотрел на меня.

– Что ты скажешь? – снова спросил он, встревоженно глядя на меня в упор. – Как ты думаешь, – смогу?

– Попробуй, – ответил я. – Пойду пройдусь.

Я пошел вдоль берега, глубоко вдыхая запах сосны и моря. «Сейчас увидим, притворщик ли он, или опасная в своей дерзости душа, способная желать невозможного, – думал я. – Попытается ли он воскресить мертвого или же испугается показаться смешным и тихонько пойдет, ляжет в постель и уснет, хитрец? Сегодня поглядим». Я волновался, потому что на глазах у меня решалось дело о душе моего друга, и взволнованно шел быстрым шагом.

Солнце уже закатилось. Первое уханье совы, печальное и нежное, донеслось из-за сосен, далекие вершины гор постепенно таяли в сумерках.

Я намеренно затягивал прогулку, не желая возвращаться домой. Прежде всего меня тяготило присутствие покойника, – всегда при виде покойника я содрогался от отвращения и страха. Затем хотелось как можно дольше оттянуть тот миг, когда придется увидеть, как поведет себя в критическую минуту мой друг.

Когда я подошел к дому, в комнате у друга, которая находилась над моей, горел яркий свет. Ужинать не хотелось. Я упал на постель, чтобы уснуть, но разве можно было тут сомкнуть глаза! Сверху всю ночь доносился приглушенное рычание, скрип кровати, сразу же после этого – тяжелые шаги туда-сюда в течение длительного времени, и снова рычание и скрип кровати. Так продолжалось всю ночь. Иногда я слышал, как друг мой тяжко вздыхал и открывал окно, словно задыхался и жадно вбирал в себя воздух. В конце концов я сильно устал, и уже под утро уснул. Проснулся и спустился вниз я довольно поздно.

Друг мой сидел за столом, так и не притронувшись к стоявшему перед ним молоку. Вид его испугал меня: вокруг глаз были большие синие круги, лицо необычайно бледное, а губы – совершенно белые. Я, молча, взволнованно сел рядом и ждал.

– Я сделал все, что мог, – сказал он, наконец, словно оправдываясь. – Помнишь, как воскрешал мертвого пророк Елисей: он сильно прижимался к покойнику всем телом, прильнув устами к его устам, вдыхал в него свое дыхание и рычал. То же делал и я…

Он помолчал и затем добавил:

– Всю ночь… Всю