Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Здесь нет любви, – снова сказал мой друг. – Пошли отсюда.

– И тебе не жаль их? – ответил я. – Может, останемся на несколько дней, чтобы провозглашать истинного Христа?

– Это им-то? Бессмысленно! Только зря труд пропадет.

– Ничего не пропадает зря. Если они не спасутся, мы сами спасемся, стремясь к невозможному.

– Ты это что – серьезно? – спросил друг, изумленно глянув на меня.

– О, если бы я умел! – ответил я, и великая печаль вдруг овладела мною. – О, если бы я мог! Сердце говорит: «Если ты настоящий мужчина, останься здесь и сражайся!» Но – увы! – разум, Сатана, не позволяет!

Два монаха, осмелев, подошли к нам, повели нас внутрь и показали монастырь. Мы увидели фреску исполинского Святого Христофора с вепревой головой. Показали нам и его огромный зуб. Заставили нас поклониться и деснице Предтечи. В трапезной два ярко-красных, как огонь, серафима, опираясь белоснежными ногами о зеленую землю, держали в каждой руке по два копья острием вверх. На стене слева Богородица сидела меж двух ангелов; по обе стороны были сочно-зеленые деревья с птицами на ветвях, а за каждым ангелом – по стройному кипарису. Вверху, посреди купола – Вседержитель, изо рта у которого разворачивалась лента с крупными красными письменами. Воздев руки вверх, монахи показывали нам Вседержителя.

– Вам видно, что там написано? «Возлюбите друг друга». Если эти слова сказать сухому посоху, он расцветет, а человеку говоришь, – он не расцветает. Все мы в ад пойдем.

Простое, изящное кладбище, словно балкон над морем. Несколько деревянных крестов, изъеденных ветрами и солью морской.

Вдруг стайка белых голубей пролетела над нами, направляясь к морю. Один из монахов резко вскинул руку, словно желая схватить их, и в глазах у него были убийство и голод.

– Эх, ружьишко бы! – пробормотал он, алчно скрежеща зубами.

Наше паломничество уже подходило к концу. Накануне отъезда я в одиночестве совершил восхождение к суровым обителям отшельников среди скал высоко над морем – в Карулии. Забравшись в пещеры, живут там, замаливая грехи мира, вдали друг от друга, чтобы не иметь утешения в созерцании людей, самые суровые и самые святые отшельники Святой Горы. Их корзинки свисают над морем, к ним иногда подходят случайно проплывающие мимо лодки, и тогда в корзинки бросают немного хлеба, маслин или чего-нибудь еще, чтобы подвижники не умерли с голоду. Многие из этих суровых подвижников сходят с ума: им кажется, будто у них выросли крылья, они бросаются в пропасть и разбиваются, и поэтому побережье внизу усеяно костями.

Среди этих пустынников жил в те годы известный своей святостью Макарий Пещерник. К нему-то я и отправился. С первой минуты моего пребывания на Святой Горе я решил увидеть его, поклониться, поцеловать ему руку и исповедаться пред ним. Не в прегрешениях, потому что тогда я не чувствовал за собой многих прегрешений, не в прегрешениях, но в люциферовском высокомерии, зачастую побуждавшем меня непочтительно отзываться о семи таинствах и десяти заповедях, да еще и желать начертать мои собственные десять заповедей.

Около полудня добрался я к местам обитания отшельников. Черные отверстия у пропасти. Железные кресты, пригвожденные к скалам. Из пещеры вышел скелет, повергший меня в ужас. Словно уже настал день Страшного Суда, и скелет этот вышел из-под земли, не успев полностью облечься в плоть. Страх и отвращение, и в то же время неизъяснимое скрытое восхищение овладели мной. Не дерзнув подойти, я обратился к нему с вопросом издали. Он молча вытянул иссохшую руку и указал на черную пещеру высоко у самого края пропасти.

Я снова стал подниматься по скалам, царапавшим меня острыми выступами, и добрался до пещеры. Наклонив голову, я заглянул внутрь. Пахло землей и ладаном. Тьма кромешная. Постепенно справа, в расселине скалы стали проступать очертания небольшого кувшина. И ничего больше. Я собрался было крикнуть, но тишина в этой темноте показалась мне столь святою, столь волнующей, что я не посмел. Грехом и святотатством казался мне здесь голос человеческий.

Постепенно глаза мои привыкли к темноте. Я пристально вглядывался, напрягая зрение. Появилось слабое свечение: бледное лицо и пара костлявых рук зашевелились в глубине пещеры, и раздался нежный, безжизненный голос:

– Добро пожаловать!

Решившись, я вошел в пещеру и двинулся на голос. Отшельник лежал, свернувшись калачиком. Он поднял голову, и в полумраке проступило его безволосое лицо, изъеденное бдениями и голодом, с ввалившимися глазницами. Лицо это сияло, углубившись в несказанное блаженство. Волосы полностью выпали, и голова поблескивала, словно череп.

– Благослови меня, отче, – сказал я, наклонился и поцеловал его костлявую руку.

Некоторое время мы молчали. Я ненасытно созерцал душу, предавшую исчезновению тело свое, потому как оно отягощало крыла ее, не позволяя вознестись на небо. Безжалостный зверь-людоед – верующая душа: тело, глаза, волосы – все поглотила она.

Я не знал, что сказать, с чего начать. Боевым станом после чудовищной резни казалось мне это дряхлое тело, бывшее передо мною, и видел я на нем следы когтей и зубов Искушения.

Наконец я отважился:

– Ты все еще борешься с Дьяволом, отче Макарий?

– Уже нет, дитя. Я состарился, и он тоже состарился вместе со мной. Силы у него больше нет. Я борюсь с Богом.

– С Богом?! – воскликнул я от неожиданности. – И надеешься победить?

– Надеюсь, что Он победит меня. У меня еще остались кости. Они оказывают сопротивление.

– Тяжела жизнь твоя, старче. Я тоже хочу спастись. Нет ли другого пути?

– Более удобного? – спросил отшельник и улыбнулся с сожалением.

– Более человечного, старче.

– Есть только один путь.

– Какой же?

– Восхождение. Подниматься по ступеням. Он сытости к голоду, от насыщения питием к жажде, от радости к страданию. На вершине голода, жажды, страдания пребывает Бог. На вершине благополучия пребывает дьявол. Выбирай.

– Я еще молод. Жизнь прекрасна, и время для выбора у меня еще есть.

Отшельник протянул пять костяшек своей руки и потрепал меня по колену:

– Проснись, дитя. Проснись, пока тебя не разбудила Смерть.

Ужас объял меня.

– Я молод, – повторил я, чтобы набраться духу.

– Смерть любит молодых. Ад любит молодых. Жизнь есть маленькая горящая свеча, которая легко угасает. Помни это. Проснись!

Он на мгновение умолк и затем добавил:

– Ты готов?

Возмущение и упрямство овладели мной.

– Нет! – крикнул я.

– Дерзость молодости! Говоря так, ты гордишься собой. Не кричи. Ты не боишься?

– Кто ж не боится? Боюсь. А разве ты, святой отче, не боишься? Ты терпел голод и жажду, страдал, приблизился к вершине лестницы, уже показались врата Райские. Но откроются ли эти врата, чтобы впустить тебя? Откроются? Ты