Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

После множества мытарств мне удалось убедить старого пастуха, что я – не злодей, не масон, не полоумный, и он согласился сдать мне угол в своей хижине и приносить ежедневно немного молока и хлеба. Дров было вдоволь, я сидел у огня, не имея ничего, кроме Евангелия и Гомера, и читал то слова о любви и унижении Христа, то бессмертные стихи Родоначальника эллинов. Быть добрым, смирным, незлобивым, подставлять и другую щеку, когда тебе дают пощечину, не ставить ни во что нынешнюю земную жизнь и уповать на истинную, небесную – наставлял один. Быть сильным, любить вино, женщин, войну, убивать и быть убитым ради того, чтобы высоко нести достоинство и гордость человека, любить жизнь на земле, предпочитать жизнь раба на земле царствованию в аиде – наставлял другой, прадед Эллады.

И являлись перед мысленным взором моим ахейцы – с большими носами, в широких кожаных сандалиях, с волосатыми ногами, с бородами клином, с длинными засаленными волосами, с запахом вина и чеснока. Елена же прохаживалась по стенам недосягаемая, бессмертная, в сиянии непорочности, и только дугообразные стопы ее были погружены в кровь. А боги, беспечно восседая на облаках, коротали время, наблюдая, как люди убивают друг друга.

Напрягая в одиночестве слух, слушал я двух этих сирен. Обе они глубоко вонзали когти в нутро мое, чары их глубоко проникали в душу мою, и я не знал, тени какой из этих двух сирен оставить кости мои.

Снаружи шел снег, я видел из окошка, как падающие хлопья скрывают уродство деревни. Каждое утро меня будили колокольчики проходивших мимо овечьих отар. Я вскакивал, поднимался вместе с ними по заснеженным тропам, перекидывался с чабаном несколькими словами о бедности, о холоде и о падеже овец. Никогда не слышал я из уст их радостного слова, – все о бедности, о холоде и о падеже овец…

В тот день снег укутал все толстым покрывалом, крестьяне заперлись в своих домах, изредка в неподвижном воздухе позванивал колокольчик мула. Скорбно звонил сельский колокол: должно быть, кто-то в деревне помер. Из окошка было видно, как снова и снова пролетают голодные вороны. Я развел огонь в очаге, и тепло, словно мать, сострадательно обняло тело мое. Я был счастлив.

И вдруг внутри меня раздался плач, словно радость была предательством и великим грехом. Тихий, безысходный, нежный плач, словно мать убаюкивала мертвого сыночка.

Не впервые слышал я внутри себя этот плач. Когда я был печален, он слегка успокаивался и доносился, словно далекое жужжание пчелы, но когда я радовался, он взрывался неудержимо. Кто рыдал внутри меня? Я кричал в ужасе. Почему он плачет? В чем моя вина?

Уже наступила ночь. Я смотрел на огонь, и сердце мое противилось, не желая тоже заводить плач. Да и к чему было плакать? Никакая печаль не отягощала душу мою, – было тихо, тепло, в деревенском доме пахло шалфеем и айвой, сидя у очага, я читал Гомера, был счастлив. «Я счастлив, – восклицал я, – чего же мне не хватает?» Ничего. Так кто ж рыдал внутри меня? Что рыдало внутри меня? Что ему нужно? Что ему нужно от меня?

В какое-то мгновение почудилось, что кто-то постучался в дверь. Я поднялся, – никого. Небо было совершенно чистым, и звезды сияли, словно горящие угли. Нагнувшись, я принялся искать на заснеженной дороге следы человеческих ног. Ничего. Я прислушался. Собака скорбно завывала на краю села, – должно быть, видела Смерть, блуждавшую по снегу. Старый кряжистый пастух, казавшийся бессмертным, свалился третьего дня в ущелье, и теперь душа его целый день боролась со смертью, так что гул шел по всему селу от громоподобного стона. И вот он умолк, и только его собака завывала, оплакивая хозяина.

«Должно быть, помер», – подумал я.

Смерть меня пугает. Упования на разного рода Страшные Суды и жизни грядущие так и не смогли ввести меня в заблуждение. Да и сил смотреть на Смерть бесстрашно тогда у меня еще не было.

Я опять углубился в чтение Гомера, словно ища убежища у колен старого Прадеда. Снова катились волнами бессмертные стихи, разбиваясь у висков моих. Я слушал сквозь века гул, идущий от подвизающихся копьями в сражениях богов и людей, видел Елену, медленно прохаживающуюся на стенах Трои между старцами, и, смотря на нее, пытался забыться, но разум мой был обращен к Смерти. «О, если бы сердце человеческое было всесильным! – думал я. – Если бы оно могло бороться со Смертью! Если бы оно могло, подобно Марии Магдалине, подобно блуднице Марии Магдалине, воскресить возлюбленного умершего!»

Сердце мое сжалось. О, если бы воскресить его, как мне бы полегчало! Я чувствовал, что это рыдал тот, кто пребывал еще умершим внутри меня. Он пытался встать, но не мог без помощи человека, и в этом его великий упрек мне. Как спасти его? Как спастись?

Мой дед поднимался на пиратский корабль, плавал по проливам и брал на абордаж турецкие корабли, не делая различия между евреями-распинателями и турками, – так он вымещал свою злобу, и ему становилось легче… Отец мой садился на свою кобылу, и тоже устремлялся на неверных, а вечером, возвращаясь с войны, приносил на домашний иконостас под иконой Распятого, окровавленные чалмы врагов веры христианской, и благодаря этому ему тоже становилось легче: он чувствовал в сердце своего рода воскрешение Христа. Ибо отец мой был воином, и война была для него путем, позволявшим давать и обретать избавление.

Что было делать мне, вырожденцу нашего рода?

Высоко в горах на Крите изредка, но все же случается, что в драконьем роду появляется заморыш, и тогда старый родитель все присматривается к нему и так и этак, не в силах понять, какого дьявола из нутра его явился этот последыш? Он созывает на совет других рожденных им зверей, – своих сыновей, – решить, что делать. «Он позорит наш род, – рычит старик. – Что с ним делать, ребята? Пастух из него не получится, – разве может он нападать на чужие стада и совершать хищение?! Воина из него тоже не получится, – убивать ему жалко! Он позорит наш род, так сделаем его учителем».

К сожалению, в нашем роду учителем стал я. Впрочем, к чему противиться? Но и я тоже приму мое решение: как бы ни презирали меня предки, у меня тоже есть оружие, которым я буду сражаться.

Шел снег. Бог милосердно закрывал снегом своим уродства мира. Лохмотья, висевшие на изгороди