Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

верблюдах через пустыню, блуждания по грозным, нелюдимым горам, где годами скитались, стеная, евреи, и, наконец, прославленный Монастырь, воздвигнутый над пылающей, но Неопалимой Купиною…

Галилея с ее идиллической нежностью, гармоничными горами, лазурным морем и маленьким изящным озером простирается за плечами Иисуса и улыбается, похожая на него, как мать похожа на сына. Галилея – простой и светлый комментарий под текстом Нового Завета. Бог предстает в Галилее мирным, неприхотливым, приветливым, как добрый человек.

Но Ветхий Завет всегда приводил меня в волнение, обладая значительно более глубоким соответствием душе моей. Всякий раз, читая жестокую, полную мщения и грома Библию, которая так и дымится от прикосновения, словно гора, на которую сошел Бог, я мечтал увидеть своими глазами нелюдимые горы, где была создана Библия, и прикоснуться к ним.

Никогда не забуду краткой порывистой беседы, которую я вел как-то с одной девушкой в саду. Я говорил:

– Я презираю песни, искусство, книги: все это я считаю бессмысленным, бумажным. Все равно, что вместо хлеба, вина и мяса предлагать голодному меню, чтобы тот жевал его, словно коза.

Не знаю, что на меня нашло тогда, и почему я был зол. Возможно, потому, что девушка, бывшая со мной, мне нравилась, а я не мог прикоснуться к ней.

Девушка была бледная, с широкими скулами и крупным ртом, словно русская крестьянка. Я смотрел на нее, злясь все сильнее и обрывая лепестки розы, которую держал в руках.

– Вот как утоляют свой голод выродившиеся души. Как козы.

Девушка кокетливо поиграла глазами, засмеялась и ответила:

– Вы разговариваете со мной зло, но я согласна с вами. Есть только одна книга, потому что она не из бумаги, но сочится кровью, – книга из плоти и кости, Ветхий Завет. Евангелие кажется мне ромашкой для простаков и простуженных. Иисус воистину был агнцем, который дал зарезать себя на зеленой травке в Пасху, не оказав сопротивления и кротко блея. Мой же Бог – Иегова. Он грозен, и одет в шкуры убитых им зверей, – как варвар, приходящий из пустыни с секирой за поясом. Этой секирой Иегова разверз сердце мое и вошел в него.

Девушка умолкла, но щеки ее пылали, пламя не улеглось, и она продолжила:

– Помните, как он разговаривает с людьми? Вы видели, как он стирает в прах людей и целые горы в ладонях своих? Видели, как исчезают царства под стопами его? Человек кричит, плачет, умоляет, прячется среди камней, забивается в ямы, пытаясь уйти, но Иегова – словно нож, вонзенный в сердце его.

Девушка умолкла снова. И я тоже молчал, но чувствовал глубоко в сердце моем нож.

С того дня я загорелся желанием увидеть и ощутить прикосновением русло, которое проложил Бог, проходя по пустыне, и войти в него, как входят в пещеру ко льву. И вот, слава Богу, наступил час, когда я утолю и этот глад свой.

Раскаленным, обворожительным и быстролетным сном показался мне путь из Иерусалима к Суэцу и из Суэца к гавани Петрейской Аравии Райфо, откуда предстояло отправиться на богообительный Синай. Открытая гавань, зеленое море, несколько хижин на берегу, а в глубине гавани – челноки, выкрашенные в красный, желтый и черный цвет. Глубокая тишина, светло-голубые горы. Два верблюда вышли на мол, на мгновение повернули головы к морю и после некоторого колебания, ступая широким, размеренным шагом, исчезли между домами.

Подошла лодка с белым парусом. В ней находился упитанный монашек, который взял меня с собой: синайские монахи, обитающие в Каире, сообщили о моем приезде.

Я зашагал по крупному песку, и сердце мое возликовало. Не сон ли это? Берег был весь в крупных раковинах, дома построены из окаменевших морских деревьев, окаменевших кораллов и губок, морских звезд и огромных раковин. Несколько феллахов, – смуглые, в белых бурнусах, – красовались на причале. Девочка шоколадного цвета, одетая в яркий пурпур, играла в песке.

Чуть поодаль стояло несколько деревянных домов европейского типа, с верандами, большими цветными зонтами и игрушечными садиками, а вокруг были разбросаны пустые консервные банки. На зеленом балконе сидели две англичанки, выглядевшие среди знойной пустыни очень бледными, словно потерявшими сознание.

Прибывший за мной монашек объяснил, что здесь, в Райфо проходят карантин возвращающиеся из Мекки мусульмане. Тогда пустынный берег наполняется тысячами паломников, сильным гулом, звуками небольших барабанов и дудок и ходжами, которые, скрестив ноги, сидят на песке и громко, нараспев читают Коран.

Мы прибыли на подворье Синайского монастыря, откуда нам предстояло отправиться на верблюдах к богообительной горе. Большой двор, вокруг – несколько келий и комнаты для гостей, две школы для мальчиков и девочек, складские помещения, кухни, конюшни, а посреди двора – церковь. И самое большое чудо здесь, в Аравийской пустыне – настоятель монастырского подворья архимандрит Феодосий – горячее, исполненное любви сердце человеческое. Греки редко бывают в этой пустыне, и архимандрит Феодосий, высокий мужчина, благородной наружности, грек из малоазийской Чесмы, принял нас так, будто принимал всю Грецию.

Весь божественный, столь знакомый мне ритуал священного гостеприимства: ложка варенья, холодная вода, кофе, стол, покрытый белой благоухающей скатертью, радость, сияющая на лицах прислуживающих гостям…

Из окна было видно сияющее Красное море и очертания утопающих в свету гор Фиваиды. Я говорил с настоятелем о семидесяти стволах финиковых пальм, которые видели в этой деревушке, перейдя через Красное море, евреи, как о том сообщает Писание. Я спрашивал о двенадцати источниках водных, как если бы речь шла о пребывающих на чужбине дорогих родственниках. И услыхав, что и пальмовая роща и источники существуют до сих пор, я обрадовался.

Очень часто приходилось мне испытывать в жизни моей подобное счастье – после утомительного пути стакан холодной воды, гостеприимный кров, сердце человеческое, пребывающее в безвестности в том или ином уголке земли, теплое и не опустошенное, ждущее гостя. И когда гость появляется вдали на дороге, как трепещет и радуется это сердце, увидав человека! В гостеприимстве, как и в любви, дающий, несомненно же, более счастлив, чем берущий.

За радушной, гостеприимной трапезой мы с архимандритом Феодосием вкушали пищу, беседуя как старые, счастливые новой встречей друзья. Здесь, в пустыне у друга моего возникло множество вопросов, на которые он жаждал услышать ответ. Я говорил ему о больших городах, о нынешнем неверии и тревогах человеческих, о наглости богача, о злосчастии бедняка, о бессилии честных, а затем о великом светопреставлении, происходившем в России…

– Веруют ли московиты в Бога? – встревоженно спросил настоятель.

– Нет, они веруют в человека.

– В этого червя? – презрительно спросил настоятель.

– В этого червя, отче Феодосий, – упрямо ответил я, почувствовав