Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Я собрал мои вещи, уложил их в узел, перекинул узел за спину и открыл дверь. Должно быть, близился рассвет, потому что небо стало молочно-белым, а самые маленькие звездочки уже постепенно гасли. Внизу, в ущелье раздалось кудахтанье куропатки.

Я глубоко вдохнул воздух святого рассвета, перекрестился и тихо сказал:

– С Богом.

Затем я снова прошел по коридору. Свет еще горел в келье у старца. Я постучался. Послышались шаги босых ног, ступающих по плитам. Он открыл дверь, посмотрел на меня, увидел узел за плечом и улыбнулся.

– Я ухожу, старче, – сказал я, наклонился и поцеловал ему руку. – Благослови меня.

Он опустил ладонь мне на голову.

– Прими мое благословение. Ступай. Бог с тобой!

22. Крит

Я устал: я был молод, а ненасытность молодости тяжела – она не признает границ возможностей человеческих, много требует и мало может. Я боролся, пытаясь дойти до этих границ, но устал бороться. И вернулся я на родную землю повидать наши горы, наших старых боевых капитанов в сдвинутых на ухо больших фесках, снова услышать их громкий смех и рассказы о свободе и войнах, снова пройтись по родной земле и набраться сил.

– Откуда приехал? – спросил меня отец.

– Из очень дальних краев, – ответил я, ни слова не проронив о пребывании на Синайской горе, где я собирался стать монахом.

Уже во второй раз попытка моя стать святым потерпела провал. В первый раз, если вы помните, я был ребенком, спустился в порт, побежал к готовившемуся к отплытию капитану и стал просить его отвезти меня на Афон. Капитан захохотал, хлопнул в ладоши, словно прогоняя цыпленка, и крикнул: «Домой! Живо домой!»… И вот снова… «Возвращайся обратно в мир! – воскликнул отец Иоаким. – Сегодня мир и есть истинный монастырь, там ты станешь святым».

Я вернулся в родные края, чтобы собраться с духом. Я отправлялся за город, ходил по селам, ел и пил с пастухами и пахарями и испытывал стыд, видя, как весь Крит, непрестанно борющийся то с наводнениями и засухами, то с бедностью, болезнями и турками, противостоит ленивой, лицемерной жизни монастыря. И как только я мог пойти против воли Крита, предать его и стать монахом! Прав был отец Иоаким: мир – наш монастырь, а подлинный монах – тот, кто живет среди людей и помогает Богу на земле, ибо Бог не восседает на престоле среди облаков, но борется вместе с нами на земле. Уединение не есть больше путь борца, а истинная молитва, устремляющаяся прямо в жилище Божье, есть благородное действие, ибо только так молится ныне истинный воитель.

Один критянин как-то сказал мне: «Если предстанешь пред вратами Райскими, и они окажутся на запоре, не вздумай стучаться дверным кольцом, – сними ружье с плеча, и дай выстрел!» – «Думаешь, Бог испугается и откроет?» – спросил я. «Нет, конечно же. Он не испугается, но откроет: Он ведь поймет, что ты вернулся с войны».

От образованных людей мне никогда не приходилось слышать слов, обладающих столь глубоким смыслом, как от крестьян или стариков, которые уже окончили свою борьбу: страсти внутри них утихиморились, и уже в преддверии смерти оглядываются они на прожитое в последний раз умиротворенным, нежным взглядом.

Как-то в полдень повстречал я в горах сухопарого, стройного старика с совсем седыми волосами, в залатанных штанах и дырявых сапогах и с палкой за плечами, как это в обычае у критских пастухов. Он медленно поднимался вверх, ступая с камня на камень, делая остановки и подолгу глядя на горы вокруг, на раскинувшуюся внизу равнину и на виднеющуюся вдали из-за ущелья полоску моря.

– Здравствуй, дедушка! – крикнул я издали. – Что это ты бродишь здесь в одиночестве?

– Прощаюсь, дитя мое. Прощаюсь…

– С кем же ты прощаешься в этой пустыне? Никого здесь не видно.

Старик разозлился, тряхнул головой:

– В какой еще пустыне?! Разве ты не видишь гор, не видишь моря? Зачем Бог дал нам глаза? Разве ты не слышишь птиц в вышине? Зачем Бог дал нам уши? Это ты пустыней называешь? Здесь все мои друзья, – с ними я и разговариваю, и они со мной разговаривают. Я обращаюсь к ним, и они мне отвечают. Два поколения бродил я вместе с ними пастухом, а теперь пришел час расставания… Вечер уже…

Я подумал, что в глазах у него потемнело от старости:

– Но еще только полдень, дедушка. Вечер еще не наступил.

Он покачал головой:

– Я знаю, что говорю. Если я говорю «вечер», значит «вечер»… Прощай!

– Ты и Смерть одолеешь, дедушка, – сказал я, желая подбодрить его.

Он засмеялся.

– Ее я уже давно одолел, будь спокоен. Ее, бесстыжую, я одолел, потому что не боюсь ее. Прощай! И ты ее одолей, юноша! Прими мое благословение!

Не по сердцу мне было отпускать его.

– Подари мне на память свое имя, дедушка.

– Нагнись, подними камень, спроси его и камень ответит: «Это старый Манусос из Каврохори». Ну, довольно. Извини, я спешу. Бог тебя благословит! – сказал он и снова стал подниматься, спотыкаясь, потому что зрение у него уже ослабевало.

Да, действительно, смерть победить нельзя. Однако страх смерти победить можно. Этот старый горец смотрел на смерть спокойно. Горы сделали душу его великой, он и не собирался становиться перед смертью на колени, только времени просил у нее, чтобы успеть попрощаться со своими старыми друзьями – чистым воздухом, тимьяном, камнями.

А внизу, на плодородной Месарской равнине, неподалеку от Феста повстречал я как-то во время прогулки другого старика. Ему было уже сто лет, и он сидел на солнышке у своей хижины. Глаза у него были красные, словно две раны, из носа капало, изо рта текла слюна, и весь он пропах табаком и мочой.

Когда я вошел в село, его внук, посмеиваясь, так рассказывал о деде:

– Он совсем впал в детство, пойди, посмотри на него. Каждый вечер садится у деревенского источника, ожидая девушек, которые приходят туда наполнить водой кувшины. Услышав стук башмаков, он вытягивает шею, потому как наполовину ослеп и не может уже разглядеть их, протягивает руки и кричит: «Ты кто такая? Подойди, детка, прими мое благословение, подойди, дай глянуть на тебя».

Девушка, смеясь, подходит, а старик опускает ей на лицо ладонь и порывисто ласкает, словно желая съесть, ненасытно нежит нос, губы, подбородок, пытается уже спуститься к шее, но тут девушка кричит, не позволяя этого, и убегает со смехом. А старик остается сидеть с раскрытой ладонью и вздыхает.

– Нужно