Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

колебался. Отец, как обычно, сидел в своем углу на диване у окна во двор и все крутил закрутку, не глядя на меня. Был воскресный вечер, солнечный свет проникал через окно, озаряя строгое, солнцем опаленное, с толстыми усами лицо отца со шрамом на лбу, оставленным ударом турецкой сабли.

– Что это значит? – снова спросил он и, подняв голову, посмотрел на меня. – Хочешь уехать?

– Да.

– Куда же?

– В Париж, – ответил я, и мне показалось, что голос мой дрогнул.

Отец некоторое время молчал, затем сказал:

– Хорошо. Поезжай.

Отец мой был суров и необразован, но когда речь шла о моем духовном развитии, он ни в чем не отказывал. Однажды я услышал, как он, будучи в хорошем настроении, говорил своему другу: «Ну, и пусть его, виноград! Изюм, вино, масло, весь мой урожай пусть пойдет на бумагу да чернила для моего сына, – я в него верю!» Он шел на любые жертвы, словно возлагал на меня все свои надежды о моем спасении и о своем спасении чрез меня, о спасении всего нашего темного рода.

Однажды, в детстве еще, я сказал ему, что хочу выучить еврейский, чтобы читать Ветхий Завет в оригинале. Тогда у нас в Мегало Кастро учили еврейскому. Отец позвал раввина, и они условились, что я буду получать у него уроки три часа в неделю. Но едва родственники и друзья проведали про то, волосы встали у них дыбом, и они тут же поспешили к отцу. «Это еще что такое? – кричали они. – Ребенка тебе не жаль? Или ты не знаешь, что в Страстную Пятницу распинатели сажают христианских детей в корыто с гвоздями и пьют их кровь?!» Отцу надоели их крики и слезы моей матери. «Нашли мы беду на свою голову, – как-то сказал он мне. – Оставь еврейский – выучишь, когда вырастешь».

Когда я говорил ему, что хочу учить иностранный язык, он отвечал: «Хорошо. Учи, но при одном условии: наденешь еще одну майку». Кажется, я был болезненным, и этого он боялся. Так, будучи еще на Крите, я выучил три иностранных языка и был вынужден носить еще три майки. Уезжая студентом в Афины, я сбросил их с себя.

– Хорошо. Поезжай, – снова сказал он.

Не в силах сдержать радости, я бросился целовать ему руку, но отец вовремя успел отдернуть ее:

– Я – не поп.

На другой день я поцеловал руку матери, а она, нагнувшись, дала мне свое благословение, наказывая именем Бога не окатоличиться. На шею мне она повесила талисман, в котором был кусочек Честного Креста. Талисман этот якобы носил на войне мой дед, и потому пули не брали его.

Отец проводил меня в порт, время от времени искоса поглядывая на меня с тревогой и любопытством. Он не мог понять, кто я, к чему стремлюсь, почему мечусь то туда, то сюда, и не могу остаться на Крите.

– Думаю, ты похож на своего деда, – неожиданно сказал он, когда мы уже подходили к порту. – Не на отца твоей матери, а на моего отца, корсара.

Он немного помолчал и добавил:

– Только тот брал на абордаж корабли, убивал, грабил, собирал добро. А ты? Что ты возьмешь на абордаж?

Мы пришли в порт, он пожал мне руку.

– Ну, в добрый путь! И смотри в оба! – сказал отец и покачал головой, совсем не довольный своим единственным сыном.

И, правда, что я возьму на абордаж?

23. Париж. – Ницше Великомученик

Накрапывал мелкий, ласковый дождик. Светало. Прильнув лицом к стеклу автомобиля, я смотрел, как прикрытый прозрачной сетью дождя проплывает мимо, улыбаясь сквозь слезы и приветствуя меня, Париж. Я видел, как проплывают мимо мосты, многоэтажные чернилами выписанные дома, парки, церкви, голые каштановые деревья, люди, спешащие куда-то по широким блестящим улицам… Изящное, игривое лицо Парижа тускло мерцало и улыбалось из-за висящих нитей дождя, словно лицо ткачихи, просматривающееся за нитями станка.

«Что ждет меня в этом многожеланном городе? – думал я, негодуя на душу человеческую, которая не достойна предвидеть, пусть даже на час раньше, будущее, и все ожидает, такая же немая и беспомощная, как и плоть, когда родится не рожденное, чтобы увидеть его. – Найду ли я в этом огромном городе то, чего я желаю? Но чего я желаю? Что я желаю найти? Стало быть, мало мне проводника в терновом венце, который стоит межевым знаком высоко на горе сплошь из камня и крови, указуя мне путь? Может быть, прав отец Иоаким, призывавший пройти через земные Ад и Чистилище, чтобы достичь Рая? Наслаждаться, страдать, грешить, а затем преодолеть наслаждение, страдание и грех, если желаю я обрести спасение?»

Свет уже несколько усилился, лысое солнце повисло на здешнем странном небе, сотворенном из меланхолии, тумана и несказанной нежности. Как облысел здесь на чужбине этот пышнокудрый возничий Эллады! Там, на родине он обнажал, а затем облачал все в собственный свет, сиял без какой-либо тайны, и душа была зрима, как тело. Демоны выходили из своих мрачных подземелий, свет пронзал их до черного мозга костей, и они становились простыми и сладкоречивыми, как люди. А здесь солнце изменилось, то есть изменился лик земли и души, здесь нужно научиться любить чело в полумраке, любезную улыбку и скрытый смысл новой красоты.

«Это новый лик Божий, – думал я, ненасытно разглядывая деревья, дома, накрашенных женщин, мрачные церкви. – Молитвенно преклоняюсь я пред милостью Его!»

Опьянением было первое мое прикосновение к этому новому лику земли. И длилось оно дни и недели. Улицы, парки, библиотеки, музеи, готические церкви, мужчины и женщины в театрах и на улицах, начавший падать мелкий снег – все это вращалось вокруг моей очарованной души, тоже пребывая в опьянении. И так было, пока опьянение не миновало, и мир снова не стал прочно на ноги.

Однажды, когда я сидел над книгами в Библиотеке Святой Женевьевы, какая-то девушка подошла и склонилась надо мной. Она держала раскрытую книгу с фотографией мужчины, закрыв пальцами стоявшее ниже имя, и изумленно смотрела на меня.

– Кто это? – спросила девушка, указав на портрет.

Я пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Да ведь это же вы! Точь-в-точь вы! Посмотрите на этот лоб, на густые брови, на глубоко посаженные глаза. Разве что у него были толстые, свисающие усы, а у вас нет.

Я смотрел с изумлением.

– Кто же это? – спросил я, пытаясь отодвинуть пальцы девушки, чтобы увидеть имя.

– Вы его не знаете? Видите впервые? Ницше!

Ницше! Я слышал это имя, но из его произведений не