Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– вот какие проблемы волнуют твои последние светлые годы. Ты не можешь ответить, разум твой тронулся. Ты снова бросаешься к своим старым дионисийским песням и с самым горестным предчувствием поешь свою лебединую песнь[1]:

День моей жизни!

Солнце садится.

Ровная гладь реки

зазолотилась уже.

Веет теплом от скалы:

не проспало ли

счастье весь день своим сладким сном?

В зеленом вечернем свете

счастье еще разыгрывает бурая бездна.

День моей жизни!

Дело к вечеру!

Уже глаза твои светят

полураздавленно,

уже текут твои росы

ручьями слез,

уже окровавил белизну моря

пурпур твоей любви,

твое последнее медлящее блаженство…

Ты видел то, что не позволено видеть человеку, и ослеп. Ты плясал дольше, чем может выдержать человек, на краю пропасти и низвергся вниз.

Быстро опускался мрак на разум твой. И длилось это одиннадцать лет, до самой смерти. Иногда, взяв в руки книгу, ты задавался вопросом: «Разве и я не писал прекрасных книг?» А когда тебе показали портрет Вагнера, ты сказал: «Его я очень любил!»

Никогда, даже в детстве, читая жития святых, не переживал я жизнь святого с таким напряжением. Никогда столь душераздирающий крик не вырывался из груди человеческой. А когда мое паломничество на новую Голгофу окончилось и я возвратился в Париж, думаю, сердце мое, – сердце даже больше, чем разум, – изменилось. Я настолько пережил жизнь этого безбожного великомученика, настолько разбередил свои старые раны, идя по его окровавленным следам, что мне стало стыдно за свою жизнь, такую упорядоченную и малодушную, не решившуюся сжечь за собой все мосты и в полном одиночестве устремиться к высочайшему мужеству и отчаянию. Как действовал этот пророк? И какова высшая его заповедь? Отречься от всех утешений – богов, родины, морали, истин, остаться в одиночестве и только своими силами приступить к созиданию мира, который не посрамит твоего сердца. Что есть самое опасное? Этого я и желаю. Где находится пропасть? Туда я и отправлюсь. Какая радость самая мужественная? Принять на себя всю ответственность.

Иногда, прогуливаясь под каштанами Парижа или по набережной знаменитой реки, я вдруг замечал его тень рядом с моей, и мы молча шли бок о бок до самого захода солнца. Дыхание его было учащенным, прерывистым и пахло серой. «Должно быть, он вернулся из ада», – думал я, и мое дыхание тоже становилось учащенным и прерывистым. Но мы уже не боролись, – мы примирились. Он смотрел на меня, и в зрачке его я видел мое собственное лицо. Однако тревога заразна, и он заразил меня всеми своими тревогами. Вместе с ним я тоже стал пытаться примирить непримиримое, примирить величайшую надежду с величайшим отчаянием и отворить дверь по ту сторону логики и определенности.

Однажды вечером, когда солнце садилось, и мы готовились расстаться, он посмотрел на меня и, никогда прежде не разговаривавший, сказал: «Я – распятый Дионис, я, а не он!» И голос его был полон ревности, ненависти, любви.

Когда на другой день я слушал чарующий голос Бергсона, сердце мое снова успокоилось: слова его – волшебное заклятие, небольшая дверца отворилась в самом сердце неотвратимости, и появился свет. Но там не было раны, крови, великого стенания, которые очаровывают молодость. И я снова пошел под каштаны на встречу с тем, другим, который ранил.

Рана тогда не стала глубокой. Я был ранен, но лишь слегка. Если рана сурового пророка кровоточила, я, подобно Святому Франциску, покрывался шрамами и кровоподтеками. Позже, когда увиденные им в видении апокалиптические ангелы уже набросились на людей, только тогда открылись мои раны. Помнится, годы спустя, в Лондоне, опять-таки осенью я сидел в парке на скамейке. В воздухе витал ужас. То ли Сверхчеловек родился, то ли кровожадный тигр решил, что он – сверхчеловек, и не находил уже себе места в логове своем, но бешенство власти овладело им. Чингисхан носил на пальце железное кольцо, на котором было начертаны два слова: «Расти-Русти» – «Сила-Право». Наша эпоха надела это железное кольцо. Демон нашей эпохи напоминает африканского царя из сказки. Тучный, исполинского роста, косматый поднялся он на самую высокую башню с двенадцатью женами, двенадцатью певцами и двадцатью четырьмя мехами с вином. Весь город содрогался от пения и плясок так, что самые старые хижины рухнули. Поначалу царь плясал, затем, устав, сел на камень и смеялся. Затем, устав смеяться, принялся зевать и, чтобы как-то убить время, стал сбрасывать с башни сначала женщин, затем – певцов, а затем и пустые мехи. Но сердцу его не было облегчения, и он принялся оплакивать безутешные мучения царей.

Мимо прошел продавец газет, выкрикивая фронтовые новости. Люди тут же останавливались, затаив дыхание, а некоторые торопились домой, словно желая увидеть, живы ли еще их дети.

Какая-то тень приблизилась и опустилась рядом со мной на скамейку. Я повернул голову и вздрогнул: это был он. Кто провозглашал, что сущность жизни – стремление к распространению и власти и что только сила достойна обладать правами? Кто предрек Сверхчеловека и, предрекая, привел его? Сверхчеловек пришел, а его пророк, весь в морщинах, пытается спрятаться под осенним деревом.

Впервые я чувствовал к нему столько трагического сострадания. Потому что впервые видел, что мы – тростинки свирели некоего незримого Пастуха и играем ту мелодию, которую велит нам его дыхание, а не ту, которую желаем мы сами.

Я посмотрел на глубоко посаженные глаза, на крутой лоб, на свисающие усы.

– Сверхчеловек пришел, – тихо сказал я. – Этого ты желал?

Он сжался еще больше, словно раненый зверь, скрывающийся от погони. И, словно откуда-то с другого берега, послышался его голос, гордый и печальный:

– Этого.

Я чувствовал, что сердце его разрывается.

– Ты посеял, и вот всходы взошли. Тебе они нравятся?

И снова, словно с другого берега, послышался душераздирающий вопль:

– Нравятся!

Когда я, уже в одиночестве, поднялся со скамейки, собираясь уйти, над погруженным в темноту городом с ревом пронесся бомбардировщик. Самолет, который Леонардо представлял доброй искусственной птицей, приносящей летом с далеких горных вершин снег, чтобы, рассыпая его, освежать города, пролетал нагруженный бомбами.

«Так вот улетают, – подумал я, мысленно обращаясь все так же к мирному пророку войны, – так вот, словно жаворонки на рассвете, улетают из разума человеческого замыслы, но едва упадет на них хищный взгляд человека, они превращаются в голодных кровожадных пернатых хищников. Несчастный отец взывает, протестуя в отчаянии: “Я не хотел этого! Я не хотел