Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Львиной была пища, которой кормил меня Ницше в самые решающие, самые голодные часы моей молодости. Я исполнился дерзости, не умещаясь более в пределах современного человека – такого, до чего он сам дошел, ни во Христе – таком, до чего его довели. «О, коварная религия, перемещающая кару и воздаяние в грядущую жизнь для утешения рабов, малодушных, обездоленных, чтобы они могли безропотно сносить земную жизнь и терпеливо склонять голову пред хозяевами! – в негодовании воскликнул я. – Воистину, еврейская Святая Лавка Ростовщика – эта религия: даешь пятак в земной жизни и зарабатываешь бессмертные миллионы в жизни иной! Какая наивность, лукавство, жажда наживы! Нет, не может быть свободен тот, кто надеется на Рай или боится ада. Позор продолжать хмелеть в тавернах надежды! Или внизу, в погребках страха! Сколько лет я не понимал этого, пока не пришел суровый пророк, чтобы открыть мне глаза!»

До сих пор власть над миром мы полностью доверяли Богу, – так, может быть, пришел час, когда человек примет, наконец, на себя ответственность?! Создать некий мир, наш мир в поте чела нашего! Люциферовский ветер гордыни обвевал главу мою. «Пришел час, – дерзновенно говорил я, – пришел час, когда человек примет сердцем своим всю борьбу и все надежды, и сам, не уповая на Бога, упорядочит хаос, преобразовав его в миропорядок. Непоколебимо сохранять личную независимость, чтобы, стоя во весь рост с высоко поднятой головой, встретить миг, когда среди нынешнего всемирного бреда нечленораздельные возгласы преобразуются в простое и верное слово. В Благую Весть».

Эта Благая Весть раздается внутри меня, словно отдаленное пение птиц, словно первое дуновение весны. Сердце мое подобно миндальному дереву: вокруг него – зима, в вышине над ним – мрачное небо, но оно уже услышало тайное возвещение весны, и вот в январе мы вдруг видим, как оно трепещет на холодном ветру все в цвету. Так, все в цвету трепещет и сердце мое. Сильный порыв ветра может оборвать цвет его. Ну, и пусть! Оно исполнило свой долг, исторгнув крик и возгласив, что зрело весну.

Однажды я видел сон, а все сны были безупречными проводниками в жизни моей. Все, что наяву мучило разум мой, путаясь и переплетаясь, не в силах найти простого верного решения, во сне прояснялось, отбрасывая все лишнее и оставляя только обретшую избавление очень простую сущность. Все то время я, словно Святой Себастьян, был пронзен стрелами, выпущенными в меня трагическим пророком Вечного Возвращения, и тщетно пытался постичь разумом в объемлющем его и душащем его мраке, что есть долг человека. И вот, однажды ночью увидел я сон. Я стоял на берегу и смотрел. Море было совсем черным, исполненным ужаса, и клокотало. А над ним – все ниже и ниже, почти касаясь волн, опускалось тоже совсем черное, тяжелое, исполненное угрозы небо. Воздух не двигался, стояла грозная, мертвая тишина, мне было тяжело, я задыхался. И вдруг на узкой полоске, остававшейся еще свободной между небом и морем, блеснул белый, светом залитый парус. Это была совсем крохотная, светящаяся сама по себе лодочка, которая, раздувая тугой парус средь удушающего безветрия, быстро, порывисто шла меж двух мраков. Я простер к ней руки, закричал: «Сердце мое!» и проснулся.

Этот сон очень помог мне в жизни. Как жаль, что я не могу броситься к отчаявшемуся отцу надежды и поведать ему скрытый смысл сна! Не это ли решение всех тревог? Разве на грани отчаяния не звал он эту бесстрашную лодочку, отправившуюся в плавание под собственным ветром, освещаемую собственным светом и не нуждающуюся ни в ком?

В трудные минуты, когда все вокруг покрывалось мраком, а самые верные друзья и самые непоколебимые надежды покидали меня, сколько раз, закрыв глаза, видел я там, за веками эту лодочку, и сердце мое, воспрянув, исполнялось мужества. «Вперед и не бойся!» – взывало оно ко мне, разрывая мрак!

Глубокие, святые раны разбередил во мне Ницше, и волшебное зелье Бергсона было бессильно исцелить их: на мгновение оно облегчало страдание, но раны тут же снова открывались, и лилась кровь. Потому что самым затаенным желанием моей молодости было не исцеление, но рана.

С тех пор уже сознательно и беспощадно началась моя борьба с Незримым.

Помню, в молодости я был полон негодования на жизненный фейерверк, который вспыхивал на миг, рассыпался в воздухе тысячами красок и свечений и тут же исчезал. Кто зажигал его? Кто давал ему столько очарования и красоты и тут же безжалостно гасил? «Не принимаю этого! – кричал я. – Не подписываюсь под этим! Я смогу сделать так, чтобы он не угасал!» Я жалел душу человека и восхищался его достижениями. И как только этому ничтожному шелкопряду удалось извлечь из утробы своей столько божественного шелка?

Шелкопряд – самый честолюбивый из червей. Состоящий только из брюха и рта, он ползает, ест, пачкает, снова ест, – грязная трубка с двумя отверстиями. И вдруг, в какой-то миг поглощенная им пища становится шелком! Таков и человек. Сияют небо и земля, сияют идеи из дорогого шелка, в которые он облачился, и вдруг появляется грубая стопа и давит чудотворного червя.

Наивное счастье и легковерие ребенка миновали навсегда. Теперь я знал, что небо – это черный хаос, полный молчания и безразличия. Я видел, чем становятся красота и молодость, сходя в землю. И душа моя не желала больше утешаться удобными и трусливыми идеями.

Мало-помалу, нерешительным шагом приближался я к бездне. Но глаз мой был еще неопытен, и заглянуть прямо ей в лицо я еще не решался. Душа еще неупорядоченно бурлила, то дразня судьбу человеческую своей юношеской львиной храбростью, то вся сникала, угнетаемая романтической меланхолией. Позднее, значительно позднее я смог без дрожи в коленях стать на краю пропасти и заглянуть в бездну без страха, но и без чуждой стыду дерзости.

Божественные, невозмутимые ночные бдения в маленькой комнатке на чужбине! То голоса, смех и полуночные любовные песни внизу на улице, то спокойный, совершенно белый снег на крышах… А свет не засыпал, зажигался камин, и я, склонившись над книгами, вновь переживал интеллектуальные подвиги человечества.

В таких заботах, крайне юношеских и крайне старческих, прошли мои парижские годы. Домовладелица начала уж было подозревать и беспокоиться. Она искоса поглядывала на меня, здоровалась, едва приоткрывая рот, и однажды не выдержала и воскликнула:

– В конце концов, до каких пор будет продолжаться такое положение вещей, сударь?

– Какое положение?

– Какое положение? Возвращаться каждый вечер