Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Но весь день я провожу на занятиях в университете, а ночью учусь и пишу. Неужто это не позволено?

– Нет, не позволено! И другие квартиросъемщики делают мне замечания – ты что-то скрываешь. Такой порядок, такое уединение, без женщины, милый мой, без друга, – ты, должно быть, болен. Ты, должно быть, болен или, извини, что-то стряпаешь. Извини, но дальше так продолжаться не может!

Поначалу я пробовал было рассердиться, но вскоре понял, что моя домовладелица права. В беспорядочном, безнравственном, шумном обществе упорядоченный, спокойный человек, не принимающий в своей комнате ни мужчины, ни женщины, нарушает правила и неприемлем, не может быть приемлем. Это я наблюдал в течение всей моей жизни. Поскольку жизнь моя всегда была очень проста, ее считали опасно запутанной. Тому, что я говорил или делал, придавали иной смысл, пытаясь разгадать скрывавшееся за всем этим нечто непристойное.

Даже мой лучший друг, уже позже, не мог поверить в такую простоту. А когда и поверил, не мог ее вынести. Как-то ночью я сидел во дворе и смотрел на звезды. Звездное небо всегда было для меня самым потрясающим, самым волнующим зрелищем. Оно не приносило мне никакой радости, только страх. Я не мог смотреть на него без того, чтобы душа моя не впадала в панику. Друг вошел во двор и удивленно спросил: «Что ты здесь делаешь?.. Молчишь? Почему ты не отвечаешь?» Он подошел, наклонился ко мне. Из глаз моих текли крупные слезы. Он захохотал. «Обманщик! Лицемер! Скажешь, что плачешь, потому что растрогался созерцанием звездного неба! Меня не проведешь, иезуит! Ты думаешь о какой-нибудь вертихвостке – из тех, что крутятся вокруг тебя!»

А в другой раз, позже, когда я познакомился в России с Панаитом Истрати и мы вместе возвращались в Грецию, Панаит пытливо смотрел на меня в продолжение всего пути, не в силах прийти к какому-либо выводу. В Афинах он обратился с вопросом к одному журналисту. «Что тебе сказать? Он – ненормальный», – ответил тот. «Что же он такого делает?» – встревоженно спросил бедняга Панаит. «Да ничего. Даже не курит».

Такова была моя жизнь в Париже в течение трех лет. Без каких-либо внешних приключений, спокойная и пламенная. Без студенческих любовных увлечений, без студенческих попоек, без политических или духовных заговоров. А домовладелица, уже привыкнув ко мне под конец, решила, что сумела проникнуть в мою тайну, и уже простила непостижимые для нее прежде целомудрие и порядок моей жизни.

– Должно быть, у себя на родине он вступил в какой-то религиозный орден, – услыхал я, как она говорила однажды за моей спиной соседке, которая тоже днем и ночью встревоженно поглядывала на меня. – Ему хочется, хочется бедняге, да только не позволено!

– Что ж он не выйдет из такого ордена? – нервозно спросила соседка.

– Эх, вот в этом-то и заключается его сдвиг… – снисходительно ответила домовладелица.

А когда я уже приготовил чемоданы к отъезду, она вошла ко мне в комнату со своей дочерью Сюзанной.

– Теперь, когда ты уезжаешь, поцелуй мою дочь! – сказала мать, желая ввести меня в искушение.

– Нет, не в лоб! – запротестовала девушка, видя, что я к ней приближаюсь. – Не в лоб!

– Куда же?

– В любое другое место, несчастный!

– В губы, болван! – крикнула мать, заливаясь смехом.

Я нагнулся и поцеловал ее в щеку.

Перед тем, как покинуть Париж, в один из вечеров я пошел попрощаться с собором Нотр-Дам. Я всегда буду признателен ему за то волнение, которое он вызвал у меня при первой нашей встрече. В наших церквях купол – словно милое примирение ограниченного с неограниченным, человека с Богом. Храм устремляется ввысь, словно возгордившись достичь неба, и вдруг с богобоязненной выдержкой подчиняет свой порыв святой мере, склоняется и закругляется перед недосягаемой беспредельностью, становится куполом и низводит Вседержителя на вершину свою.

Неизмеримо более гордым казалось мне безумное честолюбие готического собора. Он взмывает от земли, словно устремляя в боевой поход все бывшие на тверди камни, чтобы те покорно выстроились, оканчиваясь устремленной в небо острой, дерзкой, словно громоотвод, стрелой. Все в этой священной архитектуре устремляется ввысь, становясь стрелой. Здесь уже нет прямолинейной, прямоугольной логики греческого ордера, дающего человеческий порядок хаосу, в совершенстве уравновешивая красоту и необходимость, устанавливая логичное взаимопонимание между человеком и богом. Здесь нечто безрассудное, безумное, некое божественное сумасбродство, внезапно очаровывающее людей и побуждающее их вторгнуться в опасную лазурную пустыню, чтобы низвести на землю великий Гром – Бога.

Кто знает, возможно, такой и должна быть молитва, такой должна быть и душа человеческая. Мобилизовать человеческие надежды и страхи и метнуть их, словно стрелу, в недосягаемую сверхчеловеческую высь. Порыв и гордость, клич в невыносимой малодушной тишине, непоколебимо поднятое острием вверх копье, не позволяющее небу упасть на наши головы…

Смотря на эту бесстрашно устремленную в небо стрелу, я чувствовал, как душа моя укрепляется, напрягается и тоже становится стрелой.

И вдруг я радостно вскрикнул. Разве не таков Клич, брошенный Ницше? Разве он – не стрела, устремившаяся в небо? Громоотвод, хватающий и низводящий с престола Бога?

Я был рад, что бродил под высокими готическими сводами в час, когда солнце клонится к закату, в глубине души Заратустры, сотворенной из камня, железа и многокрасочных, полных света витражей. И из глубоких отголосков безумного, незримого, гармоничного.

Так, медленно, с множеством вопросов, безрассудных надежд и с отчаянием в сердце простился я с Парижем.

Я уезжал из Парижа, и сердце мое утратило свою уверенность и безмятежность. Кто-то из отшельников сказал: «Если, пребывая в покое, ты слышишь чириканье воробушка, в сердце твоем уже нет прежнего покоя». Я же услыхал пронзительный крик дикого сокола!

Я уезжал из Парижа, и все раны Распятия на ногах, на руках, в боку затянулись, но внутри меня содрогалась окровавленная и бунтарская, причиняющая сильную боль душа.

Всегда, когда я достигал той или иной определенности, отдых и уверенность длились недолго, вскоре от этой определенности устремлялись новые сомнения и тревоги, я вынужден был вступать в новую борьбу, избавляться от прежней определенности, чтобы найти новую, пока и эта, созрев, не станет неопределенностью… Что такое неопределенность? Мать новой определенности.

Ницше научил меня не верить никакой оптимистической теории. Я знал, что женственное сердце человеческое всегда нуждается в утешении, а разум, видавший виды софист, всегда готов помочь ему. Всякая религия, обещающая человеку то, чего он желает, стала казаться мне убежищем для малодушных, недостойным истинного мужа. «Христов ли