Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

слышать, – говорил внук, – нужно слышать, как он вздыхает! Словно буйвол. Я как-то спросил его: «Что это ты вздыхаешь, дедушка? Что с тобой?» – «А что со мной может быть? – ответил он и заплакал. – У тебя, что глаз нет? Сам не видишь? Я сойду в землю, и оставлю здесь столько красивых девушек… Эх, был бы я царем, – зарезал бы всех их и забрал бы с собой!» Тоска его берет, и он принимается тихонько напевать мантинаду, всегда одну и ту же:

Ах, времечко прошедшее, ах, времечко былое,

Ах, что ж ты не воротишься, хоть на один денек!

Слушая внука, мне не терпелось повидать этот столетний дуб. Мне показали, где его домик. Старик сидел на солнышке. Я подошел к нему.

– Говорят, тебе сто лет, дедушка. Хочу спросить: чем кажется жизнь в сто лет?

Он поднял свои раскрасневшиеся глаза без ресниц:

– Стаканом прохладной воды, дитя.

– А жажду ты чувствуешь до сих пор?

Он высоко поднял руки, словно изрекая проклятие:

– Будь проклят утоливший жажду!

Три дня провел я в монастыре над Ливийским морем. Мне всегда нравилась отрешенная от современности монастырская жизнь, давний ритм, которому она подчиняется, монахи с лукавыми или сонными глазами, с куполообразными или порожними животами, с грубыми ручищами, которые держат то садовый нож или сапу, то чашу Святого Причастия. Мне нравился запах ладана, пение в церкви по утрам, после чего все мы устремлялись к большой кормушке – в трапезную, где пахло прогорклым маслом и чем-то кислым. А по вечерам – тихие беседы на террасе монастыря или же тяжелая тишина, наполненная дальними отголосками мира. О Христе мы говорили редко, словно это был отсутствующий строгий хозяин, который отправился на небо, оставив слуг в замке одних, а те бесстыдно открывали закрома, спускались в винные погреба, устраивались на мягких постелях, – кота не было, и мыши плясали. А если бы он вдруг появился на пороге, как поспешно опрокидывали бы тогда столы, как вопили бы тогда женихи в рясах, как звенел бы тогда лук Господень!

Однажды, сидя на монастырской террасе с одним из монахов, я заговорил о святом, которого особенно люблю, – о Франциске Ассизском. Монах слышал это имя впервые. Святой был католический, еретический, и монах скорчил кислую рожу, но ромейская любознательность взяла верх.

– Ну, ладно, говори, послушаем, – сказал он и сложил руки на животе, готовый осудить все, что я скажу.

– Святой этот, – начал я, – вот что говорил в своей молитве Богу: «Разве могу я, Господи, радоваться Раем, коль ведомо мне, что есть и ад? Или смилуйся, Боже, над грешниками и возьми их тоже в Рай, или позволь мне спуститься в ад утешать их. Я создам орден, целью которого будет спускаться в ад и утешать грешников, а если мы не сможем облегчить им мучения, то и сами останемся в аду, чтобы страдать вместе с ними».

Монах расхохотался.

– Расскажу и я тебе сказку, – сказал он. – Однажды паша позвал бедняка в гости. Поставил он перед ним блюдо с маслинами и блюдо с черной икрой. На маслины бедняк даже не взглянул, – так жадно набросился он на икру. «Попробуй и маслин, куманек», – говорит паша. «Икра тоже неплоха, паша, господин мой», – отвечает бедняк. Понятно? Рай – это черная икра. Прости, но твой друг Франческо, как ты его называешь, кажется мне франком-недоумком.

В день отъезда пошел я перед рассветом к заутрене. Хотелось услышать обращенное к Богу монотонное мелодичное пение монахов и страстные, сокрушения исполненные слова, найденные древними верующими, чтобы рано поутру, еще до наступления дня приветствовать Бога: «Боже, Боже мой, к тебе рано поутру взываю. Возжаждала тебя душа моя, многократно возжаждала тебя плоть моя в земле пустынной, непроходимой и безводной…» Я стал у скамьи рядом с окном, откуда было видно далеко внизу Ливийское море, еще совсем белое в утреннем тумане, безбрежное, пустынное, простирающееся до знойных песков Африки… Птицы просыпались вместе с монахами и тоже принимались петь, приветствуя свет. Вершина кипариса посреди двора была уже освещена, а листва стоявшего рядом апельсинового дерева еще погружена в густо-зеленую темноту. Симантарь окончил уже обход келий, разбудил монахов и теперь, войдя в полумрак церкви, снимал камилавок, и снова вешал у двери деревянное било. Он появился на пороге освещенный лучами солнца, блеснув курчавой цвета воронова крыла бородой и рассыпавшимися по плечам волосами. Высокий и смуглый, молодость била в нем через край. Жаль, что этому телу не написано на роду обнимать женщину и производить на свет детей, потому как сыновья и дочери его украсили бы мир.

И когда я раздумывал о том, что теряет мир безо всякой пользы для Бога, в дверях робко появилась женщина в черном платке и с младенцем на руках. Накануне настоятель, лукаво улыбаясь, предупредил меня, чтобы я не впал в соблазн, ибо завтра из соседнего селения придет недавно вышедшая замуж женщина просить благословения для своего новорожденного втайне от людского ока, потому как младенец очень мил, и люди со сросшимися бровями могли сглазить его.

Она стояла у двери, опустив лицо, и ждала, когда кончится заутреня, и настоятель с кропилом подойдет к ней. Мне показалось, что воздух изменился, – тяжелый монашеский дух смешался с женским дыханием, церковь словно благоухала молоком и лавровым маслом, которым были умащены свежевымытые волосы молодой женщины. И сонный голос настоятеля оживился, – в ту минуту он как раз пел ликующий тропарь: «Господь Бог явился нам, благословен приходящий именем Господа…» Монахи задвигались на своих скамьях, стали оборачиваться, бросая косые взгляды к двери, некоторые из них стали покашливать. Симантарь подошел к женщине, что-то сказал ей на ухо, и та, не поднимая головы, сделала два шага и присела на крайнюю от двери скамью. Чувствовалось, что души утратили покой, и все монахи, как и я сам, уже с нетерпением ожидали конца заутрени…

Солнце уже взошло, залив двор светом, его косые лучи проникли в церковь, и святые образа, лица и руки монахов засияли. Все сошли со скамей. «Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже!» – вздохнули все. Заутреня кончилась.

Настоятель облачился в епитрахиль, взял кропило, а стоявший позади него симантарь держал сосуд со святой водой. Женщина стояла у двери вся в сиянии. Теперь она сдвинула черный платок, являя все свое лицо. Она подняла глаза, посмотрела на настоятеля, который начал изрекать благословение, опустив ладонь на головку младенца. Затем она устремила взгляд на симантаря. Несказанная нежность была в ее глазах