Белинда - Рода Броутон

обычного: сиделка, привыкнув к добродушной снисходительности своей молодой госпожи, опаздывает на целых двадцать минут. Вернувшись, она впервые находит молодую миссис Форт не улыбающейся и явно недовольной задержкой. И, однако, оставив наконец комнату свекрови, Белинда как будто сама не знает, что ей теперь делать и как распорядиться своим временем.

Собаки пристально глядят на нее: одна – сидя, другая – стоя, стараясь прочитать свою судьбу в ее глазах. Кто устоит перед этой немой литанией молящих глаз? Право, было бы вопиющим поступком обмануть ожидания этих бедных животных. Лучше отказаться от чинного променада в садах колледжей, а взять их с собой в Поля – общественное место для прогулок, где с собаками находиться не возбраняется. Однако Белинда колеблется. В конце концов, стоит ли их так баловать? А то еще решат, что она обязана брать их с собой всегда и везде. Решено: лучше идти без них. Она не будет ничего планировать, а просто пойдет куда глаза глядят. Но странное дело: глаза, не предаваясь самообману ради приличия, приводят ее прямиком к садам Святой Бригитты.

Над головой смыкаются кроны вязов, под ногами – густой ковер цветущего барвинка. Слева течет тихая речка, и за ней внезапно открывается парк с оленями; справа – закрытый луг колледжа, где не бывает никого, кроме косарей, только что сложивших ароматный стог сена. Тишина и полное одиночество. Странно, но сад Святой Бригитты, хоть он и самый красивый в университете, посещают реже всего. Вот и сейчас здесь нет ни одной коляски с катающимися, по дорожкам не бродят клерки или модистки. Здесь всё только для нее. И с каждым воскресеньем, чем больше город будет пустеть на лето, этот сад все больше будет становиться ее личным пространством. Белинда медленно идет по аллее, расцвеченной солнцем и тенями от листвы. В прошлые воскресенья она не бежала, так зачем спешить сегодня? Никто не должен заметить, что она хоть на шаг отошла от своего обычного распорядка.

Она направляется к скамье – той самой, которую обычно никто у нее не оспаривает. Но сегодня она еще издали видит, что на ней кто-то сидит. И, должно быть, это знакомый, потому что, завидев ее, встает и торопливо идет навстречу – молодой, веселый и бесконечно довольный. Ага! Сегодня все не так, как тогда в Гроссер Гартене. Сегодня не она пришла первой. Не то чтобы между этими случаями была параллель; никто не скажет, что сегодня это свидание. Он не считает нужным извиняться или объяснять свое появление и с молчаливой снисходительностью пропускает ее тщетные и неловкие усилия прикинуться удивленной.

– Итак, мы снова встретились!

– Присядем? – говорит Риверс, указывая на скамью, с которой только что поднялся.

Мгновение Белинда колеблется.

– Пожалуй; я не против, – произносит она нерешительно. – Почему бы и нет – ведь я сижу здесь каждое воскресенье.

Право же, она ни в чем не отступает от заведенных привычек. Риверс садится рядом, но не слишком близко, потому что видит, как ее испуганный взгляд ревниво меряет расстояние между ними. Но беспокоиться, право, не о чем: он сел достаточно далеко, чтобы Белинда чувствовала себя в безопасности.

Как тихо вокруг! Не слышно ничьих голосов, и даже колокольный звон не долетает из города. Все, должно быть, в церкви. Неужели это происходит наяву и она в самом деле здесь, с ним? Может быть, если он заговорит, если заставит заговорить ее, она поверит этому.

– Значит, вы здесь, в Оксбридже, совсем одна?

– Со мной собаки.

– Но кроме собак – никого? Ваша сестра не с вами?

– Разве вы ожидали найти ее здесь? – поспешно спрашивает миссис Форт, и в это мгновение яркий румянец заливает ее лицо.

Риверс не имеет ни малейшего понятия о причине этой алой бури, но знает только, что она утроила красоту Белинды. Господи! Создавал ли Ты когда-нибудь прежде такое чудо, такую прелесть, как она?

– Я… я не знаю, – рассеянно отвечает он, совершая редкий для себя грех невнимания к ее словам. – Я… я совсем не думал об этом.

Ошибочно истолковывая его поведение – как мы часто это делаем относительно людей, которые либо чересчур или слишком мало интересуют нас, – Белинда приписывает сбивчивость его ответа совсем не той причине, какая была в действительности.

– Сара предлагала остаться со мной, – сухо говорит она, выпрямляясь и глядя прямо перед собой, – но я не могла быть такой эгоисткой и принять от нее эту жертву. Я не могла обречь кого-либо на такую беспросветно скучную жизнь, как моя сейчас.

В ее тоне слышится желчное раздражение, которого Риверс не может объяснить; но он не перебивает ее. Пока Белинда говорит, он рад молчать. Зачем тревожить воздух своим грубым и обыденным голосом, когда в нем может звенеть музыка ее речи?

– Я не по своей вине осталась здесь одна, – продолжает она не без резкости. – Я хотела поехать в Швейцарию вместе с мистером Фортом. Я просила его взять меня с собой.

– И он отказался? – спрашивает Риверс с глубоким недоверием в голосе.

Она хотела осчастливить своим присутствием этого человека, а он решился отказать ей! Хотелось бы знать, как она просила его? Обвив руками его шею? Со слезами и поцелуями? Риверс содрогается от этой мысли.

– Ему было неудобно, – равнодушно отвечает Белинда, – это не входило в его расчеты и планы.

В сердце молодого человека загорается такой огонь завистливого негодования, что слова бессильны передать его. Но часть этого жара прорывается в его следующей фразе:

– Значит, он нашел неудобным взять вас с собой и не нашел удобным остаться с вами; и вот вы здесь – одна и скучаете.

Что-то в его тоне – какая-то ирония пополам с бешенством – снова будит в ней полузабытую тревогу.

– Я одна, – поспешно отвечает Белинда, – но мне не скучно. Никогда еще в жизни мне не было менее скучно, чем теперь; дни для меня пролетают слишком быстро.

– Но вы только что сказали… – возражает Риверс, окончательно сбитый с толку противоречием в ее показаниях.

– Какое значение имеет то, что я сказала? – перебивает она с коротким нервным смехом. – Кому же мне и противоречить, как не самой себе.

В это время на длинной аллее, где стоит их скамья, появляется престарелая чета – одни из немногих посетителей этого сада. Белинда рада их появлению. Она желала бы, чтобы публики было больше – пусть не думают, что она скрывается от чьих-то глаз. В тот момент, когда чета проходит мимо, она намеренно возвышает голос. Она не говорит ничего такого, чего бы другие не могли слышать! Какое счастье, когда тебе нечего