Сверхдержава - Сергей Дедович

апокрифическая творческая единица, инородный артист страны России, музыкальный эквивалент авторов, которых мы издаём в Чтиве, большие музыкальные издатели также не заточены под высокий уровень мастерства, они производят лишь поп-культурную жвачку, Гумбарг – мультиинструменталист и автор песен, вынужденный зарабатывать на жизнь исполнением кавер-версий в кабаках да сессионным участием в записях состоятельных музыкантов, после очередной песни раздаётся выкрик из зала: «Саша, ты лучший!» – Саша просто отвечает в микрофон: «Надеюсь, что нет», – четверть зала смеётся – неправда, что толпа не может оценить гения, она как раз может, потому что гений находит с ней общий язык легко, на то он и гений, но толпа не знает, что ей с ним делать, толпа максимум предложит гению выпить с ней, имея при этом лучшие намерения, а для гения это смерти подобно, он предпочтёт творить и ждать, обитая в одиноких высших сферах, живя и работая там, где никто не может и не должен помогать, я был тем же щупальцем толпы с очередной рюмкой водки на столе, когда мы познакомились с Гумбаргом, пить со мной он, конечно, не стал – он вовсе не пил, ибо это всегда кончалось трагически, – но что-то общее в нас теплилось, и конечно же, вскоре оказалось, что этим общим был мой психоделически исчезнувший предшественник, о Сергее Иннере Гумбарг отзывался чрезвычайно резко, хотя и не без доли иронии, хохотом я топил снежинки, вновь осознавая, до чего заботливо и неумолимо судьба уже столько веков за руку ведёт своих любимых героев на край ночи.

– Нормандия, Леночка?

– Нормандия, Сергей.

Первого декабря я снова написал Марине Михайловне и сообщил адрес, куда она должна явиться в канун Нового года, чтобы встретить его со мной, на что она отреагировала предупреждением: ещё одно подобное сообщение с моей стороны, и она заблокирует меня не только в жизни, но и в социальных сетях и мессенджерах, а я ответил, что мы это уже проходили и это не помогло, возможно, кстати, именно это и останавливало Марину Михайловну от блокировки меня в сети: она рассудила, что в этом случае я могу явиться к ней домой и опять всё починить, а она не сможет противостоять мне при личном присутствии – конечно, я бы теперь такого не сделал (а впрочем, бог меня знает).

Гумбарг впутал меня выступать в старейшем андеграундном баре Fish Fabrique, где пел сам, и познакомил с их арт-директором Викторией, слишком доброй и светлой для этого мирка девочкой лет двадцати трёх, родившейся в посёлке Радужный, Викторию хотелось обнять и уберечь от привокзальных толп осоловелых пассажиров, которые забыли, откуда и куда они едут, но жизнь была устроена не так, а так: каждую среду Виктория проводила в Fish Fabrique открытый микрофон, всем желающим отводилось пятнадцать минут на сцене, это были преимущественно обезумевшие от бесславия поэты и музыкальные группы, иногда хорошие, но большей частью всё-таки состоящие из деклассированных элементов, вроде нас с Гумбаргом, этим вечно трезвым мастером слова и смычка, всё ещё пытающимся жить с достоинством, которое вызывает у мира только насмешку, как прозвище «Благородный» провоцирует школьников на смех и кривляния.

Декабрь прошёл наполовину, однако никаких сообщений о том, что алмазная планета уничтожит Землю, в СМИ не выходило, что меня категорически не устраивало, мне необходимо было выяснить, почему – я несколько раз спрашивал Писистрата, но он не давал внятного ответа, ссылаясь на предновогодную загруженность, а потом вдруг сам вызвал меня в цитадель, и были зловещи, но с тем ирреальны двери морёного дуба, венками украшены густо,

Возле стола Писистрата стояла пушистая ёлка,

В хвое её золотисто шары притаились, а птица,

Та, что трёхглаво величие нам, как и прежде, являла —

К счастью, её миновали любым новогодным убранством,

Деда Морозного шапок на главы её не надели,

Крыл и когтей мишурою незыблемость пачкать не стали,

Идолу чужд внешний блеск торжества простых смертных земного,

Сам Писистрат был одет в чёрный свитер, и можно

Было на нём различить столь же чёрных оленей, вглядевшись,

Свитер погоны имел, те погоны венчали большие,

Хромом блестящие в красных и синих гирляндах снежинки,

Были на нём и штаны цвета хаки, армейские берцы,

Руку пожав мне, он стал улыбаться скалисто, медвежьи,

Рёк он: «Бедович, с тобой в этот год мы на славу трудились,

Что будет дальше – представь!» – а за окнами густо валили

Снежные хлопья, что вырваны были из тьмы невечерней

Башни огнями – своё Писистрат занял кресло у птицы,

Я же пред ним разместился на мягком привычном диване,

С тем произнёс: «Дальше мне бы хотелось увидеть в каналах

Всех наших СМИ результат кропотливой работы на тему

К нашему дому летящей алмазной планеты», – и смехом

Мне отвечал Писистрат, говорил: «О Бедович, ведь это

Топ, что ты сделал – я чуть, хохоча, не отдал богу душу,

Может быть, мы позадорим людей этой темой, они ведь

Любят такое – но только конец, чур, оставим счастливый», —

Я вопросил: «Почему?» – и заливистым смехом повторно

Мне отвечал Писистрат, говоря: «О Бедович, ты – мастер…

Всё до гротеска… живот надорву, пощади, умоляю…

Ты говоришь это так, будто вовсе не шутишь!» – я молвил:

«Шутки здесь нет», – Писистрат отвечал: «Неужели, Бедович,

Путь одолев к высшим звеньям цепи пищевой, ты закончить

Хочешь для всех здесь игру и считаешь, что кто-то позволит?» —

Молвил ему: «Почему бы и нет?» – он сказал: «Потому что

Нам здесь страданья нужны, а не их прекращение – ты ведь

Сам убедился: без них невозможно жить вовсе», – я молвил:

«Пусть», – он спросил: «Тебя кто-то обидел, о славный Бедович?»

Рёк я: «Обидеть меня очень трудно – но всё ж я в печали», —

Он мне: «Здесь женщину нужно искать, полагаю», – в ответ я:

«Было ли так, чтобы сердце твоё, Писистрат благородный,

В мелкие части с размаху разбил кардиолог?» – он молвил:

«Бог, до чего же изящно – страданья красивы, не так ли?» —

Рёк я: «Порой», – отвечал Писистрат: «Разве стоит за это

Всех порешить, разве мало здесь женщин достойных», – я молвил:

«Ей я лишён был последней надежды о мире, другие —

Все ещё хуже», – сказал Писистрат: «Этот мир – дикий котик,

Верно к нему отнесись, и он сторицей тем же отплатит», —

Молвил ему: «Как же верно?» – он рёк мне: «Скажи мне, Бедович,

Кто твой читатель?» – ответил я сразу и без колебаний:

«Русский народ», – мне в ответ: «А