Последний свет - Энди Макнаб

Энди Макнаб

Воскресенье, 3 сентября 2000 года.

Я не знал, кого именно мы будем убивать. Знал только, что он или она будет в толпе, которая в три часа дня на террасе здания Парламента будет уплетать канапе и потягивать шампанское. И что «Мистер Да» опознает цель, положив руку на левое плечо жертвы, когда будет с ней здороваться.

За эти годы я делал всякое, но эта работа меня пугала. Меньше чем через девяносто минут я по-крупному нагажу там, где живу Я только надеялся, что Контора знает, что делает. Потому что я — не слишком.

Я снова уставился на прозрачный пластиковый контейнер для завтраков на столе передо мной. Из дырок, которые я прожег в крышке, торчали три лампочки от карманного фонарика. Ни одна не горела — трое снайперов всё ещё не были на позициях.

В этой работе всё было неправильно. Нам выдали не то оружие. Мы были не в том месте. И времени на подготовку просто не хватило.

Я смотрел сквозь тюлевую занавеску на реку, кишащую лодками. Здание Парламента находилось метрах в трёхстах пятидесяти слева от меня.

Офис, который я вскрыл, располагался на верхнем этаже здания Каунти-холла — бывшей штаб-квартиры Большого Лондонского Совета. Теперь его перестроили под офисы, отели и туристические достопримечательности. Он выходил на Темзу с южного берега. Сидеть за этим роскошным, покрытым тёмным лаком деревянным столом и смотреть на место будущего убийства было даже приятно.

Парламентская терраса тянулась вдоль всей набережной. В дальнем левом конце возвели два сборных павильона с полосатыми крышами — для использования в летние месяцы. Часть террасы, как я выяснил на их сайте, предназначалась для членов Палаты Лордов, а часть — для Палаты Общин. Простых смертных туда не пускали, только в сопровождении депутата или пэра, так что, наверное, это самое близкое расстояние, на которое я когда-либо к ним приближусь.

Сегодняшними гостями Министерства торговли и промышленности была группа из примерно тридцати бизнесменов из Центральной и Южной Америки, плюс персонал и кое-кто из семей. Возможно, министерство пыталось завоевать расположение и впарить им пару электростанций. Кому какое дело? Я знал только то, что один из них отправится на тот свет где-то между волованами и профитролями.

Прямо подо мной, пятью этажами ниже, на набережной Альберта толпились продавцы хот-догов и лотки с пластиковыми полицейскими касками и открытками с Биг-Беном для людей, стоящих в очереди на «Лондонский глаз» или просто наслаждающихся ленивым воскресным днем. Туристический теплоход, битком набитый туристами, проплыл под мостом Вестминстер. Я слышал скучающий голос, рассказывающий историю Гая Фокса через потрескивающую радиосвязь.

Был сезон отпусков и очередная неделя, бедная на новости, так что мистер Мёрдок и его друзья будут невероятно рады тому, что я собираюсь сделать: самый большой взрыв в Лондоне за этот год, и прямо в самом сердце Вестминстера. С добавкой в виде крупной перестрелки это, наверное, просто зашкалит их рейтинги. К сожалению, их радость — моя беда. Спецотдел будет пахать, как проклятый, чтобы выяснить, кто нажал на кнопку, а они в этом деле лучшие в мире.

Их создавали, чтобы помешать ИРА проводить точно такие же трюки, которые собирался провернуть я.

Три лампочки всё ещё не горели. Я не паниковал, просто волновался.

По краям ряда лампочек располагались две белых прямоугольных кнопки от дверного звонка, приклеенных эпоксидкой, с вьющимися внутрь коробки проводами. Левый был накрыт колпачком от баллончика с пеной для бритья. Это была кнопка подрыва устройства, которое я установил для отвлечения внимания. Устройство представляло собой заряд чёрного пороха, достаточно мощный, чтобы привлечь внимание Лондона, но не убить никого. Будут разрушения, будут синяки и ссадины, но смертей быть не должно. Колпачок от пены я поставил, чтобы не взорвать его случайно. Правая кнопка была открыта — она должна была запустить стрельбу.

Рядом с коробкой у меня стоял бинокль на мини-треноге, наведённый на зону поражения. Он понадобится мне, чтобы наблюдать за «Мистером Да», когда он будет двигаться в толпе и опознавать цель.

В коробке для завтраков лежала большая зелёная квадратная литиевая батарея и куча проводов и плат. Я никогда не старался, чтобы всё выглядело аккуратно; мне нужно было, чтобы работало. Два фиолетовых провода в пластиковой изоляции, выполнявшие роль антенн, торчали из задней части коробки, тянулись по столу, через подоконник, к которому я её придвинул, и свисали по наружной стене. Я прижал их окном, чтобы максимально снизить уровень шума.

Самым громким звуком в комнате было моё дыхание, которое участилось, когда «час х» приблизился. Только изредка его перекрывал особо громкий крик восторга какого-нибудь туриста внизу или особо мощная трансляция с реки.

Всё, что мне оставалось — ждать. Я скрестил руки на столе, положил на них голову и уставился на лампочки, оказавшиеся теперь на уровне глаз, мысленно умоляя их загореться.

Из транса меня вывел бой Биг-Бена — два часа. Я знал, что снайперы не выйдут на огневые позиции до последнего момента, чтобы не светиться дольше необходимого, но мне очень хотелось, чтобы эти лампочки наконец замигали.

В миллионный раз за последние двадцать минут я нажал на открытую кнопку, положил голову на предплечье и заглянул внутрь коробки, как ребёнок, гадающий, что мама положила ему на обед. Маленькая лампочка, погребённая в массе проводов, зажглась от тока, выработанного моей передающей кнопкой. Сейчас я пожалел, что не прожёг ещё одну дырку в крышке, чтобы эта лампочка присоединилась к остальным, но тогда мне было лень. Я отпустил кнопку и нажал снова. То же самое. Устройство работало. Но как насчёт трёх других, которые я собрал для снайперов? Придётся просто подождать и увидеть.

Ещё одна вещь, которую я делал в миллионный раз — гадал, почему я просто не могу сказать «нет» всей этой фигне. Не считая того, что я просто больной на голову, ответ был всё тот же: это единственное, что я умею. Я это умею, Контора это знает. Они также знают, что, как всегда, я отчаянно нуждаюсь в деньгах.

Если быть честным с самим собой, а это мне даётся очень тяжело, была ещё одна, гораздо более глубокая причина. Я снова приблизил глаза к лампочкам и глубоко вздохнул. Я кое-что понял с тех пор, как начал ходить в клинику с Келли.

Ещё в школе во мне жило отчаянное желание быть частью чего-то — будь то кружок столярного дела или шайка, которая обворовывала еврейских детишек, заворачивавших деньги на обед в носовые платки, чтобы мы не слышали, как они звенят в карманах, когда те проходят мимо. Но это никогда не работало. Это чувство принадлежности появилось только тогда, когда я попал в