Последний час - Дин Кунц

От переводчика

Это вторая из двух новелл Дина Кунца, которые были изданы в виде электронных книг перед публикацией романа «Эшли Белл» (2015). Несмотря, на то, что новелла выпущена перед полноформатным романом, это отдельная история. В печатном виде не издавалась, поэтому ожидать официального издания на русском особенно не стоит. Смотри, но не трогай :)

Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 (Extended thinking)

Дин Кунц

Последний час

1

Нежеланное знание

В тот сентябрьский день береговой бриз отполировал стеклянные валы прибоя: ласковые десятифутовые гребни накатывали мощными сетами, и хотя Макани хотелось быть в воде и ловить волну, случайная встреча со злой женщиной заставила её вместо этого оседлать волны ужаса и хаоса.

Утро взошло над рассыпанными рифами восточных облаков, окрашенных ранним светом в кораллово-розовый. От высоких холмов с прекрасными домами, порозовевшими и позолоченными солнцем, до гавани, где стояли на якоре тысячи стремительных судов, Ньюпорт-Бич словно складывался из самого солнечного сияния — будто это была фата-моргана, слишком прекрасная, чтобы оказаться чем-то иным, кроме миража.

Некоторые мужчины говорили, что Макани Хисока-О’Брайен тоже слишком красива, чтобы быть настоящей, но она была вполне реальна: в двадцать шесть — уже местная легенда сёрфинга, предпринимательница, чья мастерская по кастомизации машин брала столько заказов, сколько могла вытянуть, поклонница хотродов, способная собрать стильного пожирателя улиц с нуля, женщина с тайной, которая отдаляла её от тех, кого она любила, и долго делала саму мысль о любовнике слишком опасной.

Проблема реальности была в том, что она всё время вторгалась в жизнь, которая со стороны казалась сном. На рассвете, выгуляв своего чёрного лабрадора Боба, она вместе с ним поехала в офис при мастерской «Колёса в колёсах». Терпение — сердце надежды, а у славного Боба была почти героическая способность надеяться: он обожал смотреть на хозяйку, пока она просматривала счета к оплате, ожидая ласки или угощения, а потом семенил рядом, когда она обходила просторный цех и проверяла, как продвигаются четыре текущих проекта. Главным был изящный «Форд Тюдор» 1949 года, коричнево-янтарного цвета, как рутбир: крышу опустили на полтора дюйма, нос — на два, крышку багажника удлинили на пять, поставили кастомную решётку радиатора и добавили столько благородного блеска, что он затмил бы любую платформу Парада роз.

Когда приехали сотрудники, двое из них пришли к ней со своими бедами. Они были хорошими людьми — трудолюбивыми, одарёнными стилистами и механиками, — но они оставались людьми, а значит, у каждого имелись тревоги и неудовлетворённость. Помимо роли начальницы Макани приходилось слушать и сочувствовать, высказывать взвешенное мнение, давать вдумчивые советы и держать кошелёк наготове. Возникали финансовые кризисы, дети попадали в неприятности, жёны и мужья изменяли, умирали любимые родители — и в той или иной степени проблемы её сотрудников становились её проблемами.

Сильнее, чем она сама понимала, работавшие с ней считали её необычайно заботливой. В «Колёсах в колёсах» действительно ощущалась семейность; Макани видели щедрой, эмоционально доступной, но все также замечали: физически она держится отстранённо. Кроме Боба, она не была из тех, кто любит прикасаться, и личное пространство она охраняла бесчисленными мелкими уловками и уклонениями. Теория о том, что она, возможно, лесбиянка — физически доступная и полностью свободная только с женщинами, — то всплывала, то исчезала, то возвращалась, но никто так и не убеждался в ней окончательно. Возможно, мужчина слишком глупый, чтобы понять, какое сокровище ему досталось, когда-то причинил ей боль. Возможно, она пережила такую страшную потерю, что не могла о ней говорить — и теперь считала себя навсегда вдовой. Время от времени расцветали новые версии — и увядали. Все они были неверны.

Её дар — её проклятие, она сама не знала, что именно, — заключался в том, что при прикосновении, кожа к коже, она видела самую тёмную тайну другого человека или ту ненависть, едкую зависть, недостойное желание, которые в эту минуту разъедали ему душу. Если в сердце другого сворачивалось насилие, Макани ощущала это так остро, как змеиный укус. Чаще всего их злость, ревность и обиды были мелочными, но слишком часто одно лишь зрелище этой мелочности унижало людей в её глазах — и само прикосновение грозило лишить её благословения дружбы, оставив в одиночестве. Умей она читать их мысли целиком или видеть достойное — это могло бы помочь, — но она была устроена так, что принимала только их самые тёмные эмоции и самые злые желания.

Единственной защитой для неё оставалась дистанция — жёстко установленное личное пространство, из-за которого другие недоумевали, откуда такая замкнутость.

К моменту, когда Макани и Боб уехали из «Колёс в колёсах» — незадолго до одиннадцати утра, — тяга к океану была не слабее, чем при пробуждении, когда она увидела расписанные облака и позолоченный утренний свет. Мастерская стояла в глубине от гавани, но за считаные минуты она могла оказаться на полуострове Бальбоа. На его оконечности был сёрф-спот под названием «Ведж», где Тихий океан нередко взмывал к берегу с пугающей мощью. В экстремальные дни сёрферы гибли на камнях у волнолома, перекрывающего вход в канал, и потому, бросая вызов этим волнам, она чувствовала смертельную ставку всем телом, чувствовала связь со всеми, кто живёт ради любви к этому полёту и кто ярче всего ощущает правду вечности, когда становится единым с вечным морем.

С её идеального гавайского детства на острове Оаху и до сегодняшнего дня лучшим другом Макани оставался океан — тот, что не прятал ничего худшего, чем акулы и отбойные течения. Он был не способен на расчётливую ложь. Даже у Боба при всей его сладости и преданности имелась собственная повестка, а у моря — никакой.

В любой другой день, когда доска уже лежала на заднем сиденье в мягком виниловом чехле, она бы оставила Боба на попечение сотрудников и поехала на своём стритроде — полностью кастомизированном, глянцево-чёрном «Шевроле Бел-Эйр» 1954 года — прямо на «Ведж». Но этим вечером к ней должен был прийти мужчина на ужин — первая за долгое, одинокое время надежда на романтику, да что там, лучший шанс за всю жизнь, — и ей предстояло подготовиться.

Боб ехал на переднем сиденье.

Вместо «Веджа» она позволила себе короткую поездку в ту часть Корона-дель-Мар, которую местные называли «Виллидж», взяла большой латте, припарковалась у бордюра на Океанском бульваре и уселась с Бобом на скамейке в прибрежном парке. Она