Совиные врата - Андреас Грубер

Езда вытрясала из меня душу. Мышцы ныли, пальцы судорожно цеплялись за поручень саней. Когда-нибудь и этот день должен был кончиться. Я тосковал по чашке горячего чая и тёплой комнате, где в камине потрескивают дрова.

Многое я представлял себе иначе: опасным, полным приключений, но всё же не лишённым той романтики, о которой так часто писал Нансен. Теперь же романтика льдов казалась нам чем-то бесконечно далёким. К тому же и отец, и все мои коллеги-врачи предостерегали меня от этой поездки, даже называли горячей головой. Но с буранами или без — назад пути не было.

Даже когда температура упала до минус тридцати двух, мы решили идти дальше. Гарпун, правивший первыми санями, без устали гнал собак командами, однако и в тот день мы одолели едва ли двадцать километров. В таком темпе продолжать путь было невозможно: рано или поздно мы свалились бы от истощения.

Как ни странно, вымотанные лица Вангера, Гарпуна и Кристиансона убеждали меня, что тяжело не мне одному, — и это придавало сил. Удивительно, но Марит, казалось, держалась лучше всех. Тут я понял, что значит быть исландкой.

В большой пятиместной палатке — единственном подобии уюта среди этой бесконечной ледяной пустыни — мы обсудили положение. Пока примус шипел и разбрызгивал искры, мы впервые долго говорили друг с другом на смеси немецкого, шведского и норвежского. Впрочем, разговор свёлся к одному: нельзя терять надежду на скорое улучшение погоды.

— Надо идти дальше!

Последние слова Хансена подвели черту. Больше обсуждать было нечего.

Перед ужином Гарпун снял чулки, и перед нами открылась большая, восковидная, похожая на сало опухоль.

— Моя пятка! — в ужасе воскликнул он.

— Дрянное дело, — пробормотала Марит. — Отморозил.

Она посмотрела на меня.

— Я займусь.

Благодаря учёбе на медицинском факультете и работе в отцовской практике такой вид был мне знаком по книгам. Но одно дело — видеть это на иллюстрациях, и совсем другое — столкнуться с этим вплотную. К тому же мне вспомнились рассказы деда: страшные истории о людях, потерявших ноги на лютом морозе.

Я опустился перед Гарпуном на колени и разминал ему пятку до тех пор, пока он не сказал, что снова что-то чувствует. Но надолго ли вернулось это чувство? О быстром исцелении не могло быть и речи — только не при таких обморожениях.

Раздевшись, я понял, что и сам выгляжу немногим лучше. Как у Хансена и Гарпуна, у меня на ступнях вздулись волдыри; щёки и губы растрескались; после езды на санях всё тело было в порезах и ссадинах.

В какой-то момент старик Вангер усмехнулся, и вдруг мы все расхохотались. Это, конечно, был висельный юмор, но вид наших искалеченных тел странным образом нас сблизил. Мы сидели в одной лодке, и я внезапно почувствовал себя своим.

Позже, когда мы ели водянистую похлёбку из сухарных крошек и сушёного лука, хорошее настроение ещё держалось. После ужина Хансен уселся на ящик с провизией и заиграл на банджо. Марит подхватила на губной гармошке, которую, как она объяснила, её отец сам вырезал из древесины черешни.

Хансен, видит бог, не был одарённым певцом, да и аккордов знал немного, но это была первая музыка, услышанная нами за долгое время, — а привередничать мы не могли. Гарпун и Вангер подпевали. Кристиансон молча рассматривал фотографию жены и детей. Снимок, за который он, несомненно, выложил полумесячное жалованье, был сделан в стокгольмском ателье.

Наконец швед достал из рюкзака несколько фигурок, вырезанных для него младшим сыном из кости. Эти талисманы, нанизанные на шнурки, должно быть, изображали его самого и его семью.

Я грыз сухарь, слушал песни Хансена и отбивал ногой такт.

— Как продвигается карта? — спросил я спустя какое-то время.

Марит сразу отняла гармошку от губ.

— Сам посмотри!

С гордостью она развернула на ящике свои листы.

Я разглядывал нанесённый на карту маршрут вдоль побережья. Гарпун, Вангер, Хансен и Кристиансон с любопытством сгрудились вокруг нас. Хотя мы прошли всего семьдесят километров, уже обнаруживались первые заметные расхождения с наброском Нансена.

Хансен положил палец на карту.

— Если набросок Нансена верен, мы скоро должны выйти к фьорду, который далеко вдаётся в сушу на восток.

Марит кивнула.

— Хорнсунн.

— Вот бы ещё погода наладилась.

Я кивнул. В конце концов, буря не могла длиться вечно.

Несколько часов спустя, когда из спальных мешков мужчин уже доносился громкий храп, я при тёплом свете керосиновой лампы, прикрученной до малого огня, записывал в дневник последние события. Не длинные фразы — только мысли, ключевые слова, короткие заметки; к ним я добавил несколько стихотворных строк и по памяти набросал снежную сову.

Когда я погасил лампу и завязал глаза шарфом, то вздохнул с облегчением. Темнота была благодатью. Веки горели огнём; наконец мои глаза могли отдохнуть от почти невыносимого, режущего света. Я забрался поглубже в спальный мешок и слушал бурю, которая неистовствовала снаружи.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 13

На следующее утро я впервые взглянул на часы в девять. В недоумении выбрался из спального мешка. Остальные спали крепким сном, хотя буря выла вокруг палатки. Обессиленный, я снова опустился назад. Едва успев подумать, как можно спать так долго, я опять закрыл глаза.

В конце концов меня растормошил Кристиансон. Я резко подскочил. Было одиннадцать.

На меня смотрели пять испуганных лиц. Даже Марит выглядела встревоженной, и это беспокоило меня сильнее всего. Она и мужчины сидели неподвижно; только молодой швед, разбудивший меня, перебирал свой талисман — китовые косточки на цепочке, которую носил на шее.

— Что?..

Я осёкся. Ветер свистел вокруг палатки, рвал брезент. И тут я понял, что случилось: буря перешла в ураган. Сугробы вокруг палатки уже поднялись по пояс. Выход и сани приходилось буквально откапывать.

— Я выйду, — сказал Гарпун.

И добровольно покинул наше убежище.

Вскоре мы последовали за ним. Осматривая ездовых собак, мы обнаружили, что две отказываются от еды, а у нескольких — глисты. Сразу после этого раздались три выстрела. Я бросился к привязанным животным.

Три хаски неподвижно лежали на снегу. Гарпун как раз убирал револьвер. Прежде чем я успел что-либо сказать, он пнул сапогом одну из мёртвых собак.

— Полтела в чесотке. Только мешали бы.

Я стоял как вкопанный, лишившись дара речи. Как мог этот человек так обходиться с собственными собаками? Не сказав больше ни