Черные крылья, наследница пепла - Анастасия Понамарёва

Пещера встречает нас холодом. Тем же самым, что был внутри меня, когда я открыла глаза. Только теперь холод стал плотнее, осязаемее — он обволакивает, забирается под одежду, высасывает последнее тепло из пальцев, из ног, из самого сердца.

Я опускаю Алинера на каменный пол. Аккуратно — настолько, насколько позволяют дрожащие руки. Голова его падает набок, губы шевелятся, но звуков нет. Только сиплое, прерывистое дыхание. Как у загнанного зверя.

— Он умирает.

Голос Женьки внутри — резкий, как удар.

— Я знаю.

— Ты знаешь? И что ты делаешь? Сидишь и смотришь?

Я закусываю губу. Она права. Она всегда права, эта чужая женщина в моей голове. Но я не могу двигаться. Мои руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль — тупая, далёкая — единственное, что держит меня здесь.

— Я не знаю, что делать, — шепчу я вслух. — Я не целитель. Я не воин. Я просто… я просто его ученица.

— Ты — человек. Или почти человек. Ты можешь остановить кровь. Можешь согреть его. Можешь сделать хоть что-то, кроме того, чтобы сидеть и дрожать.

Я поднимаю голову. Смотрю на Алинера. На его лицо, серое, как пепел. На кровь, проступающую сквозь разорванную ткань на боку — тёмную, густую. На руки, сведённые судорогой.

— Что делать?

Я спрашиваю у неё. У себя. У обеих.

— Сначала — кровь. Останови её. Потом — тепло. Потом — вода.

Она говорит чётко, как по инструкции. Я не знаю, откуда у неё эти знания — может быть, из той жизни, которую она помнит, а я нет. Но я слушаюсь.

Я срываю с себя куртку. Ту самую, что нашла в рюкзаке — тёплую, грубую, пахнущую зверем. Накрываю ею Алинера, подтыкаю края под его бока. Потом — кофту. Подштанники. Оставляю себя в одной рубахе и штанах. Холод впивается в кожу мгновенно, заставляя зубы стучать.

— Не останавливайся.

Я расстёгиваю его куртку. Пальцы дрожат, пуговицы не поддаются — примерзли, застыли. Я дёргаю сильнее, слышу треск ткани. Откидываю полы в стороны. Рана. Глубокая, рваная, идущая от ребер к животу. Края воспалённые, багровые. Кровь всё ещё сочится — медленно, но не останавливается.

— Бинт. Нужен бинт.

Я оглядываюсь. Пусто. Ничего. Только рюкзак, только одежда, только камень.

Я срываю с себя рубашку — последнее, что осталось. Рву её на полосы, зубами, ногтями, сдирая кожу на пальцах. Ткань поддаётся с трудом, но я не останавливаюсь.

— Зажми. Прямо на рану. Сильно.

Я прижимаю самодельный бинт к его боку. Алинер вздрагивает, стонет — глухо, надрывно. Его глаза на мгновение открываются — мутные, невидящие — и снова закрываются. Но он дышит. Всё ещё дышит.

Я держу бинт, прижимаю его всем телом, чувствуя, как ткань пропитывается кровью, становится тёплой, липкой. Потом — ещё слой. Ещё. Пока не перестаёт проступать.

— Хорошо. Теперь — тепло.

Я прижимаюсь к нему. Ложусь рядом, обнимаю, как ребёнка, вжимаюсь грудью в его спину, ногами — в его ноги. Трясусь. Всё тело дрожит — от холода, от страха, от того, что я не знаю, получится ли.

— Что… что мы делаем?

— Выживаем.

Я закрываю глаза. Дышу в такт его дыханию — поверхностному, рваному, но живому. Мысли путаются. Образы мелькают — мама, Адиан, снег, закат, кровь.

— Адиан… — шепчу я, не понимая, зачем. — Ему было шестнадцать. Всего шестнадцать. Он хотел получить крылья. Самые красивые крылья…

— Не сейчас. Не думай об этом сейчас.

Но я думаю. Я не могу не думать. Воспоминания приходят без спроса, без предупреждения, как волны, как прилив, который нельзя остановить.

Он стоял на пороге — молодой, сильный, улыбающийся. Мама поправляла ворот его рубахи, гладила по плечу, целовала в макушку. Адиан отмахивался, смеялся: «Мама, я не маленький, я воин!»

А я смотрела из-за косяка, завидовала. Ему — уходящему к Руим, на посвящение. Себе — оставшейся. Думала: «Я тоже хочу. Хочу быть сильной».

Теперь я сильная. Теперь я тащу мёртвые тела и умирающих наставников по снегу и камню.

— Зачем? — спрашиваю я вслух, в пустоту, в холод. — Зачем это всё?

Женька молчит. Я чувствую, как она перебирает свои воспоминания — там, где тепло, где свет, где люди, которые не умерли. Где есть выход.

— Не знаю, — отвечает она наконец. — Но если мы не попытаемся — мы никогда не узнаем.

Тишина. Только дыхание. Только дрожь.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я тихо. — На самом деле?

— Женя. Евгения. Но ты можешь звать меня Женькой. Все так звали.

— Женька… — Я пробую имя на вкус, как незнакомый язык. Оно чужое, но тёплое. — Хорошо. Тогда я — Оджени. И… я рада, что ты здесь.

Пауза. Долгая.

— Я тоже, — отвечает она. — Даже если мы не знаем, что это такое.

—

Я не помню, как мы уснули. Просто — темнота. Тягучая, тёплая, без снов. Или со снами — я не помню.

Я просыпаюсь от холода — такого сильного, что кажется, мои кости превратились в лёд. Открываю глаза. Пещера та же — голубоватый сумрак, каменные стены, мекриш у входа.

Алинер рядом. Он дышит. Ровнее, чем вчера. Глубже.

Я касаюсь его лба — холодный. Но не мёртвый.

— Нужно больше воды, — говорит Женька. — И еды. Ты должна поесть.

Я поднимаюсь — тело ноет, руки трясутся. Но я иду. Вдоль стен, ощупывая камень, ища щели, трещины, что-то, что могло бы дать воду. За каменным постаментом — там, где сидела Руим — я нахожу пролом. Узкий, почти незаметный.

Я просовываю голову — и вижу. Маленькая смежная пещера. Стены светятся ярче, насыщеннее. Из камня бьёт тонкий ручеёк — чистый, прозрачный. Он стекает в небольшое озерцо, от которого поднимается пар.

— Вода!

Я падаю на колени, зачерпываю ладонями. Пью. Тёплая, слегка солёная, с привкусом металла. Но живая. Настоящая.

ГЛАВА 3. ЛИК БОГИНИ И АД ЖАРА

Она исчезла. Просто — растворилась в воздухе, как пар над горячей водой. Остался только запах — странный, незнакомый. Пахло сухим снегом и старым металлом. И холодом. Тем самым, что был внутри меня с самого начала.

Я сижу на полу, прижимая к себе котелок с водой, и не дышу.

— Она была настоящей? — голос Женьки звучит приглушённо, растерянно. — Или мне просто показалось?

— Настоящей, — отвечаю я шёпотом. — Это Руим. Богиня. Прародительница. Она… всегда появляется неожиданно.

— Очень мило. У нас есть