Заговор братства - Арно Штробель

все ушли, и в комнате остались только четверо карабинеров и мужчина в сером костюме. Он очень хорошо говорил по-немецки, итальянский акцент был едва уловим. Снайпер слышал, как один из полицейских назвал этого знатока языка Шиллера по имени — Росси.

На вид Росси было около пятидесяти. Квадратное лицо, черные вьющиеся волосы, слегка тронутые сединой. Взгляд суровый и безжалостный. Росси так низко наклонился к нему, что их лица оказались всего лишь на расстоянии нескольких сантиметров одно от другого, так что рассмотреть была возможность. От него исходил горький холодный запах сигарет.

— Мне сначала нужно поговорить с епископом Корсетти. — Это все, что он мог сейчас сказать Росси. — Потом я расскажу то, что вы захотите узнать.

Ответом был удар в лицо. Из нижней губы потекла кровь. Покачав головой, Росси отвернулся и что-то сказал одному из карабинеров — толстому, форменная рубашка обтянула живот и чуть не лопалась. Тот какое-то время постоял в задумчивости, а затем так же задумчиво вышел из комнаты. Лицо Росси снова приблизилось к нему.

— Больше всего мне хочется вытащить вас на площадь Святого Петра и отдать толпе, — прошипел знаток немецкого языка. — Вы представляете, что сделали бы с вами люди? Вы понимаете, что натворили, безумец?

— Он мертв?

Снова удар. Теперь по носу, да с такой яростью, что он вместе со стулом опрокинулся назад. Падая, снайпер подумал, что Росси сломал ему нос. Он ударился затылком о деревянный пол, и на секунду перед глазами замельтешили черные точки. Он максимально сконцентрировался, чтобы не потерять сознание. В это время кто-то схватил его за волосы и дернул голову вверх. Ну что значит кто-то? Снова Росси, и опять его лицо совсем рядом.

— Да! Папа Григорий Семнадцатый убит. — Крупные, правильные черты Росси исказились от ярости. — Застрелен безумцем. Он пробыл папой меньше часа.

Внезапно чужая рука резко оттолкнула его голову, и она снова сильно стукнулась об пол. Теперь черных точек на выбеленном потолке затанцевало без счета. Только не потерять сознание, заклинал он себя, пытаясь сосредоточиться на чем-то, найти нечто, что могло помочь удержать ясность мыслей, и он не провалился бы в темноту.

С правой стороны мигали неоновые лампы. Резкий свет бил в глаза. Когда он попытался отвернуться, его мозг буквально пронзила молния. Любое движение было мучением. Он снова закрыл глаза. Да, он убийца, причем жертва его не кто-нибудь, а новый папа. Но главное не в этом. Главное в том, что он освободился от груза, бесконечно долго давившего на него.

Мир стоял у края пропасти и не подозревал об этом. Он не знал, будет ли того, что он сделал, достаточно, чтобы избежать несчастья, но сделал все возможное. Однако какой ценой?

Его больше не трогали, и снайпер продолжал лежать на полу с закрытыми глазами. Весть подал слух — он услышал, что двери открылись и кто-то вошел в комнату. Кровь из разбитого носа попала в уши, и он слышал неясно, но голосов было несколько. Двое карабинеров рывком подняли его, подняли и стул. Толстый карабинер вернулся в комнату и тихо разговаривал с Росси, но при этом смотрел прямо на арестованного. Росси прошипел что-то по-итальянски и покачал головой, как будто не мог поверить в то, что только что услышал. Затем обернулся и тоже вперил в него взгляд — в глазах можно было прочесть многое, и не последнее слово в этом списке было «отвращение».

— Его преосвященство епископ Корсетти готов выслушать вас, — сказал он. — Он будет здесь через несколько минут. Если бы речь шла обо мне…

— Я должен говорить с ним наедине, — не дал ему договорить снайпер. И так ясно, что было бы, если бы речь шла о нем…

Руку, снова поднявшуюся для удара, удержал сзади молодой карабинер. Росси резко обернулся и с бешенством посмотрел на него. Карабинер побледнел. Он понял, что такое вмешательство принесет ему много неприятностей, и тем не менее выдержал взгляд. Росси опустил кулак.

Снайпер с интересом и даже с благодарностью посмотрел на молодого полицейского, но тот предпочел не заметить его взгляд. Видимо, его чувства к человеку, который только что убил папу, тоже были далеки от приязненных. Просто он умел владеть собой.

Больше Росси не смотрел на него. Он повернулся спиной и сел на край письменного стола. Взгляд его был устремлен на противоположную стену. Закурил. Над его головой плыл синий дым, поднимался выше и достигал неоновых ламп, а потом растворялся.

В комнату вошли другие карабинеры. Он смотрел на новые лица и на каждом видел одинаковую смесь печали и гнева. Появился пожилой человек в форме, лысый. Подошел к нему и плюнул под ноги. Да, с эмоциями они не справляются… При этом лысый прошептал несколько слов по-итальянски, но он их, конечно, не понял. Было похоже на то, что этот человек проклинал его. Может, попросить Росси перевести?

Послышались торопливые шаги, и в комнату вошел высокий священнослужитель — епископ Леонардо Корсетти. Увидев, кто сидит на стуле, он застыл как вкопанный. На какое-то мгновение он не совладал с мимикой. Но это было действительно мгновение, может быть секунда. Епископ повернулся к Росси и сказал ему по-немецки:

— Этого человека били. Очевидно, это сделали вы. Не будете ли вы так добры вытереть ему лицо?

Росси что-то прошипел своим подчиненным — по-итальянски. И ему вытерли мокрой тряпкой кровь с лица, причем полицейский — толстяк в тесной форме — не преминул надавить на разбитый нос. Боль опять отдавалась вспышками молнии в голове, но он перенес ее молча. Его посадили. Он смотрел прямо в глаза церковного иерарха. Сел и епископ, причем стул для него поставили так, что они располагались на расстоянии приблизительно двух метров друг от друга.

— Сын мой, ты хотел говорить со мной, — мягко сказал церковнослужитель. — Почему именно со мной?

Легкая дрожь в его голосе позволяла чувствовать, что для него значило сидеть лицом к лицу с убийцей папы.

— Ваше преосвященство, я должен говорить с вами наедине. Это действительно важно. Жизненно важно.

— Ни в коем случае, — вмешался Росси.

Епископ умиротворяюще поднял руку. «Странно, — подумал снайпер. — Его взгляд, несмотря на большую боль — это видно, — нельзя назвать злым».

— Почему ты хочешь говорить со мной наедине?

Он минуту помолчал, а потом сказал:

— Я хочу исповедоваться!

Корсетти кивнул:

— Это не возбраняется.

— Ваше преосвященство, я не позволяю, — взорвался Росси. Он уже не мог стоять на одном месте. Но комнатушка была слишком мала, и его передвижения в ней больше всего напоминали метания