Восхождение без свидетелей - Арно Штробель

Провозились с полчаса. Работали все, кроме двоих пострадавших — Себастиана и Лукаса, — а также Дениса, которого никто даже не пытался звать. К этому времени все уже поняли: максимум, чего от него можно дождаться, — очередной язвительности.

Чтобы хоть немного разогнать полумрак, зажгли ещё несколько свечей и расставили их по комнате. При других обстоятельствах хижина, озарённая этой россыпью дрожащих огоньков, могла бы показаться почти уютной.

Почти — если бы не буря, бесновавшаяся за стенами, не лужи на полу, не одежда, промокшая насквозь и вытягивавшая из тела остатки тепла.

И если бы не глухое, тяжёлое, неотступное знание: они отрезаны от внешнего мира.

ГЛАВА 14.

К полудню стало ясно: буря и не думала униматься.

После уборки все снова забрались под одеяла — по двое, в тех же сочетаниях, что и до возни со ставнями. Шерстяные одеяла хоть немного согревали и подсушивали промокшую одежду. Хуже всего было высунуться из-под них: стоило откинуть край, как промозглый воздух тут же набрасывался на мокрые, едва начавшие отогреваться вещи.

Кто-то тихо переговаривался с тем, с кем делил одеяло, кто-то закрыл глаза, кто-то просто смотрел в пустоту. Тим следил за дрожащими на стене тенями, когда Себастьян громко сказал:

— Народ, у нас проблема.

— Какая? — первым отозвался Ральф, явно решив, что должен вмешаться.

— Юлии надо выйти. По нужде.

Ральф пожал плечами.

— Значит, наружу.

— Ты это серьёзно? Её там ветром снесёт.

— А здесь, по-твоему, лучше?

— Вот поэтому я и говорю: проблема.

— Можно устроить туалет в соседней комнате, — предложил Фабиан.

— Фу, — скривилась Дженни. — Какая мерзость.

После ссоры с Яником она впервые заговорила со всеми. До этого всё время шепталась с Леной, и Тима это совсем не радовало. Ему по-прежнему хотелось снова оказаться рядом с Леной, но, похоже, пока об этом можно было забыть.

Фабиан энергично замотал головой.

— Да почему? Там и так грязно, и воняет уже. Ящик, где лежали одеяла, теперь пустой. Его и можно использовать.

— Дженни права, — сказал Яник и с явным отвращением покосился на Фабиана, с которым делил одеяло. — Меня от одной мысли мутит. И дверь там не закрывается. Снаружи, конечно, тоже не сахар, но если держаться у самой стены, то пережить можно.

— Ну так иди, если совсем прижало, — бросил Себастьян Юлии, которая, судя по всему, тоже не пришла в восторг от предложения Фабиана.

— Прижало, — отозвалась она. — Но не до такой степени. В ящик я не полезу. Попробую снаружи.

Она откинула одеяло, поднялась и обхватила себя за плечи.

— Господи, до чего же холодно.

Вспомнив о Лукасе, Тим предупредил:

— Осторожнее с дверью.

Юлия сумела приоткрыть её ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу. В ту же секунду в хижину ворвался ветер и задул две свечи. И всё же Тиму показалось, что буря немного сдала. А может, ему просто очень хотелось в это верить.

Через несколько минут Юлия вернулась. Волосы, только начавшие подсыхать, снова слиплись в мокрые пряди.

— По-моему, стихает, — объявила она, одарив Фабиана победным взглядом, и направилась к своему месту рядом с Себастьяном. — Тяжело, конечно, но терпимо. Так что никакой… ящик нам не нужен.

Она юркнула к Себастьяну под одеяло, и они сразу зашептались о чём-то своём.

— Похоже, мне теперь влетит по полной, — тихо сказал Денис.

От неожиданности Тим даже вздрогнул и повернулся к нему. В полумраке лицо Дениса едва угадывалось: свечи в их углу задуло, и теперь туда добирались только слабые отсветы из другого конца хижины.

— Что?

— Неприятности, — повторил Денис. — Ты вообще знаешь, что это такое?

Тим в который раз не мог понять, чего Денис от него добивается и как ему отвечать.

— Конечно, знаю.

Денис некоторое время молча смотрел на него, потом медленно покачал головой.

— Нет. Не знаешь.

У Дениса был редкий дар: двумя-тремя небрежными словами доводить человека до белого каления.

— Да что тебе от меня надо, чёрт возьми? Не спрашивай, если тебе не нужен ответ.

— Вожатые всё выложат лагерному мозгоправу. Он решит, что я как был психом, так им и остался, и что вся эта идиотская вылазка могла прийти в голову только мне. Ну и всё. Конец.

— Конец?

— Ну да. До восемнадцати из интерната носа не высуну. Все поблажки срежут под ноль. Ни прогулок, ни видеоигр, вообще ничего. Вот это и называется неприятностями, чувак.

Тим помолчал, обдумывая услышанное.

— Тогда зачем ты вообще пошёл с нами? Даже без шторма было ясно, что в лагере нашей вылазке не обрадуются. Значит, неприятности тебе грозили в любом случае.

— Да.

Тим подождал, не скажет ли Денис что-нибудь ещё, но тот, видимо, решил, что и этого достаточно. Он обхватил руками подтянутые к груди колени, откинул голову к стене и прикрыл глаза.

Тим последовал его примеру и уже через несколько минут почувствовал, как на него наваливается усталость. Утренние испытания не прошли бесследно.

Но вместе с усталостью подступил и страх — тот самый, старый, давно знакомый страх заснуть.

Этот страх жил с ним уже много лет.

Тиму было шесть, когда мать впервые нашла его ночью у распахнутого окна в коридоре. По её словам, он просто стоял и смотрел в темноту. Придя в себя, Тим не мог понять, как вообще там оказался.

Наверное, он встал с кровати и босиком прошлёпал через комнату в коридор. Во сне. Потом распахнул окно и застыл, уставившись наружу широко раскрытыми глазами. Всё ещё во сне.

Мать отвела его к врачу, но тот только успокоил их. Каждый второй ребёнок хотя бы раз ходил во сне, сказал доктор. Ни малейших причин для беспокойства нет.

И позже, когда Тим раз за разом просыпался среди ночи то в гостиной, то на кухне и видел перед собой встревоженное лицо матери, врач по-прежнему уверял: с мальчиком всё в порядке.

И Тим ему верил.

До той августовской ночи.

К двенадцати годам ночные вылазки случались всё реже. Лишь иногда он приходил в себя в гостиной или на кухне — почти всегда у окна. Иногда открывал его, иногда просто смотрел в темноту сквозь стекло.

Но в ту ночь всё