Закат - Дэниел Краус

– Кресла установлены синхронно. Мы оба катапультируемся. Но я умру.

Лезвие штыка в ее груди. Рана, хлещущая кровь. Брызги. Кровь на лобовом стекле, замерзнув, превратилась в рубины. Это его рук дело: убил Дженни, убил себя. Грудь болела, как будто его тоже пырнули.

– Нет, Дженни, вы справитесь.

– Это несложно, сэр. Фонарь кабины откроется. Ускорители выбросят вас из самолета, парашют раскроется. Мы на высоте до одиннадцати тысяч метров. Но это не Калифорния, извините. Не волнуйтесь. Если парашют не раскроется, воспользуйтесь отрывным шнуром.

– Дженни, поговорите со мной. Давайте все обсудим.

– Ваше сиденье отвалится. Тяните за два шнура. Ну и по ветру.

– Дженнифер Паган, послушайте меня. Я проделал в вас эту дыру. Я не позволю ей вас прикончить. Вы доберетесь до Детройта, слышите? Я доставлю вас в Детройт. У вас там семья. Друзья. Когда они видели вас в последний раз? Когда вы в последний раз были свободны?

Ее легкий, как перышко, смех донесся из динамика, который Нисимура не смог найти. Если бы там был микрофон, он мог бы поднести его ко рту и закричать.

– Свобода… – протянула Дженни. – Странное слово, не правда ли… «Срок свободы истек, – сказали они… – Обнимите свою семью и садитесь в лодку…» Но что такое свобода… Это и есть свобода… Я чувствую ее… А вы разве не чувствуете?

– Нет, Дженни, нет, держитесь.

– Я пыталась… но все проходит… это все свобода…

– Дженни, нет, пожалуйста!

– Я воплощаю… боевой дух Военно-морского флота…

– Совершенно верно! Воплощаете! Ну же!

– Я клянусь подчиняться приказам… вышестоящих…

– Это я, Дженни! Я отдаю вам приказ!

– Я… гражданка Соединенных Штатов…

– Моряк, Дженни! Скажите это! Скажите только одно слово! Вы моряк!

Шлем опустился на грудь, и Нисимура увидел ее затылок. Каштановые кудри засалились от постоянного нахождения в темноте. И хотя самолет трясло, Дженни Анжелис Паган была спокойна. И на этой ноте все кончилось.

Порой несчастья обладали отложенным эффектом; как странно было думать, что тайна обмана с человеком за бортом никогда не будет раскрыта. Другие несчастья были молниеносны. Он никогда не довезет Дженни до Детройта. Никогда ничего не узнает о ней, кроме того, что она была самым храбрым пилотом, которого он когда-либо знал.

Нисимура не смотрел на павшую боевую подругу. Снаружи простирался океан, принимающий лазурно-голубой оттенок. Земля была уже близко. Нисимура вспомнил одни из последних слов Дженни. Но это не Калифорния, извините. Интересно, куда они летят?

Облака расступились, и Нисимура увидел коричневую полоску пляжа – земля, – и стал искать рычаги катапультирования, о которых упоминала Дженни. Их было легко найти, очень уж яркие.

Шлем Дженни снова приподнялся. Радость охватила Нисимуру.

– Да! Пилот, прекрасно! Дженни! Да! Слушай! Не засыпай! Дженни, у тебя получится! Ты сможешь посадить эту штуку! У тебя получится! Ты сможешь…

Ее костюм был громоздким, а подголовник – облегающим. И все же Дженни повернула голову на десяток сантиметров дальше, чем это было возможно. Кожа на шее, натянутая с одной стороны, лопнула со звуком рвущейся тряпки. Кислородная маска, заляпанная кровью, свисала с разинутого рта, из которого текли черная жижа и розовая слюна. Сквозь темное забрало Нисимура разглядел белые зрачки Дженни.

Ее челюсть отвисла, и Дженни зашипела.

Нисимура нажал на оба рычага, хотя ему было велено нажать только на один. Но осторожничать времени не было. Карл Нисимура исчез, взметнулся в безвоздушное, слепящее небо, брошенний через бескрайнее, сверкающий океан, как пылинка на ветру, и испытал целый шквал ощущений одновременно: горячо, холодно, твердо, быстро, хлестко, больно, – но все эти чувства слились в одно. Одиночество.

57. Невероятный талант

Шипение выхлопа, гудок заднего хода, влажное чавканье – звуки раннего утра были такими знакомыми, что Шарлин полчаса ворочалась в дремоте, прежде чем поняла, что ей следует встревожиться. Это был шум мусоровоза. Она встала. Она не включала генератор и не была уверена, что когда-нибудь включит его снова.

Вчера вечером Шарлин посмотрела последнюю передачу WWN. В конце концов телекамеру передвинули так, что она показывала только софиты на потолке и их безумную цветомузыку. Но звук все еще был слышен: крики, ворчание, шарканье ног и причмокивание.

Шарлин вытащила разделочную доску из щели в заколоченных окнах – своего тайного смотрового отверстия. Отправила в рот горстку черствого миндаля и посмотрела, что там, в конце квартала.

Это был не один мусоровоз. Их было три. В ночь, когда они сбежали из морга, Луис узнал из соцсетей, что люди обвиняют в смертях латиноамериканцев, которые, как оказалось, преобладали среди местных уборщиков.

Шарлин предположила, что некоторые Бригады, осознав, что у них самые мощные машины, объединились. Бригады были слишком далеко, чтобы разглядеть, но она различила у людей в руках длинные предметы. Возможно, винтовки. Может, ломы, бейсбольные биты, гаечные ключи и топоры, как у тех ублюдков, которые докопались до Луиса тогда, в «Приусе».

– Мужчины с палками, – прошептала Шарлин, – погубят всех нас.

Они действовали методично: пятнадцать-двадцать человек окружали дом, некоторые входили, а другие снаружи расправлялись с местными. Десять-пятнадцать минут спустя налетчики выходили, нагруженные припасами, и караван мусоровозов подкатывал к следующему дому.

Шарлин прожевала миндаль, даже не почувствовав вкуса. Она прикинула, что у нее есть час, пока эти люди доберутся до дома Акоцеллы. И кто знает, какой у них настрой. Проявят ли они милосердие? Или будут сначала стрелять, а потом разбираться?

У Шарлин не было сил бежать. Она решила попытать счастья с мусоровозами и посмотреть, что будет. Но сперва хотела кое-что сделать. То, что откладывала сорок восемь часов.

Шум теперь не имел значения. Ближайшие упыри все равно пойдут к грузовикам: те громче.

Тело Луиса было завернуто в красивое стеганое одеяло. Шарлин постаралась на славу, перевязав края ремнями, которые достала из ящиков комода. Она не смогла сдержать улыбки. Это было похоже на буррито. Луис Акоцелла, нытик мирового класса, обожал жаловаться на чудовищную начинку американских буррито – как правило, поедая один из таких. Одеяло было ручной работы, на угловом квадрате было вышито имя швеи. Шарлин не знала, для Луиса оно было или для Розы. Но одеяло было памятью, и, хотя Шарлин не была сентиментальной, она все же расчувствовалась по этому поводу.

Она открыла заднюю дверь, проверила, нет ли упырей и голодных собак, возню которых слышала прошлой ночью на дороге, и перетащила тело Луиса на лужайку за домом. Луис и Шарлин были судмедэкспертами, а не могильщиками, и место захоронения мамы Акоцеллы представляло собой результат ужасной дилетантской работы. Насыпь была в форме яйца, и могила