Где мы, там ад - Фрэнсис Кель

Я мельком взглянул на него. Он умел выводить из себя, это точно.

– Меня назвали Марло в честь Кристофера Марло, – отчеканил я. – Он был распутником, колдуном, шпионом и вольнодумцем.

– А ещё драматургом, так что ты собрал джекпот.

– Ага, настоящее бинго пороков, – безучастно обронил я.

На самом деле я не знал, правда ли меня назвали в честь Кристофера Марло, но раз Мефис упомянул Мефистофеля, я не смог сдержаться.

– Что насчёт твоих родителей? – продолжил он допрос.

– Их нет в живых, – ответил я, не глядя на него. – Отец наслушался голосов в голове и задушил мать, а затем покончил с собой. В наследство мне достались долги и проблемы с головой.

– Это правда? – Мефис не казался шокированным, скорее просто уточнял.

– Шутка. – Мой смешок вышел слишком фальшивым. – Они попали в автокатастрофу.

– А, жаль.

– Жаль, что попали в автокатастрофу или что в моей истории нет голосов в голове?

– Какой вариант предпочтительнее?

– Мне жаль, что я не умер вместе с ними.

– Возможно, ты живёшь для какой-то благой цели, – проникновенно заверил Мефис.

Мы серьёзно уставились друг на друга и через секунду громко рассмеялись.

– В любом случае долги и, возможно, поехавшая психика – теперь мои верные спутники жизни, – успокоившись, заключил я.

– «Не забудь рассказать о своих травмах психотерапевту», – вернул мне мои же слова Мефис.

– «Спасибо, дружище, за совет», – парировал я.

Отряхнув ладони, я закинул лежавший рядом рюкзак на плечо, и мы медленно побрели вдоль озера.

– А я думал, что только у меня чокнутые родители, раз так назвали, – задумчиво проговорил Мефис.

– Я бы с тобой поспорил за первенство в номинации «самые чокнутые родители».

Он усмехнулся:

– Да ты, я смотрю, большой любитель споров.

– Ты мне ничем не уступаешь.

Мефис улыбнулся и, немного подумав, спросил:

– Не хочешь где-нибудь перекусить? От наших разговоров я проголодался.

Я даже растерялся. Последние несколько лет я только и делал, что усердно избегал людей, не стремился заводить приятелей, так что эта встреча определённо выбила меня из колеи.

– Ну так что? – настаивал Мефис. – Я угощаю.

Чёрт меня дёрнул согласиться. Пришлось битый час выслушивать, чем так интересна диалектика Фихте, а закончить всё бурными обсуждениями Майкла Китона в роли Битлджуса, где, цитируя Мефиса, «его экранное время составляло всего семнадцать минут, но что это были за семнадцать минут! Он смог поразить всех». Вишенкой вечера стало то, что мы – без особого энтузиазма с моей стороны – обменялись номерами и Мефис записал меня, несмотря на все протесты и угрозы, как «Мальчик в стиле Эдгара Аллана По».

Я записал его как «НАДОЕДЛИВЫЙ КРЕТИН» и тут же заблокировал.

Глава 2. «О, лишь бы завладеть его душой!»

Профессор Кэмпбелл – маленький седой мужчина, который, как мне казалось, откровенно засматривался на студенток, – однажды на первом курсе посоветовал нам вставать с утра пораньше и на ясную голову составлять список дел на день. Не знаю, почему я вспомнил об этом, но именно сейчас ощутил острую потребность структурировать хаос, в котором жил. Как там говорила Лидия Дитц в «Битлджусе»? «Вся моя жизнь – тёмная комната. Одна. Большая. Тёмная комната». Обязательно нужно произнести это печальным томным голосом. Главное – не рассказывать Мефису, что я пересмотрел «Битлджуса» из-за его нескончаемой болтовни. Забавный, переоценённый, кстати, фильмец. Тим Бёртон однозначно не мой режиссёр.

Этой ночью я вновь не спал: ворочался, пока не осознал, что настал рассвет. С чугунной головой, еле передвигая ногами, я собрался, забыв при этом все конспекты, и явился на лекцию «Экзистенциализм как литературное направление во Франции» только с одной – спасибо и на этом – ручкой. Вместо бумаги пришлось воспользоваться самым доступным средством, которое только можно было придумать, – собственной рукой.

Через пару минут вот такой список я накатал на левой ладони:

1. Не помереть.

2. Перекусить.

3. Выспаться (!)

4. Купить сигареты.

На лекциях профессор Кэмпбелл любил сыпать трюизмами[8] вроде: «Время – бесценно. Используйте его с умом» или «Жизнь быстротечна. Живите здесь и сейчас». Так же часто он проваливался в прошлое и рассказывал с ностальгическим придыханием, как был влюблён в принцессу Диану: «О Диана, Диана, икона стиля, королева наших сердец», о её скандальном выходе в маленьком чёрном платье, который навёл такую шумиху, что все вокруг только об этом и говорили ещё месяца два. Профессор мог минут двадцать, а то и тридцать пересказывать одну и ту же историю, как он впервые увидел принцессу в газете и мир его перевернулся. А потом перевернулся вновь, когда она погибла в Париже. С тех пор он терпеть не мог Францию и Британскую королевскую семью, о чём непременно упоминал, добавляя в лекции едкие комментарии по поводу и без. Мне импонировала эта едкость и веселили вечные напутствия. Профессор Кэмпбелл просто застрял в том периоде, когда принцесса была жива. Казалось, физически он с нами, но душой – у Букингемского дворца, где с восторгом наблюдает из толпы за тем, как принцесса Диана с балкона машет ручкой верноподданным.

Я устроился на последнем ряду, сонно попивая кленовый латте из высокого стакана с эмблемой «Эспрессо Буэно». В университете не запрещалось носить на занятия напитки, правда уточнялось, что никакого алкоголя, но, кажется, многие студенты, как и преподаватели, игнорировали это ограничение.

Мы разбирали творчество Жан-Поля Сартра и должны были к лекции прочитать автобиографическую повесть «Слова», роман «Тошнота» и пьесу «За закрытыми дверями». Я всей душой ненавидел «Тошноту», потому что испытывал всё то, от чего страдал главный герой. Раньше я часто думал: «Что я тут делаю?», «Зачем говорю с этими людьми?» – и чувствовал опустошение и страшную скуку, как это было у Антуана Рокантена. Пугало ли это? В подростковом возрасте скорее тревожило.

Помню один из своих школьных экзаменов – непередаваемый опыт, когда все ученики подглядывают друг за другом, а преподаватель прожигает тебя липким взглядом, пытаясь