И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

— Я в беде, — начал он, не вдаваясь в подробности, и она долго слушала его мольбы, не отрывая от него взгляда. Когда он умолк, она отвернулась. — Я не могу помочь тебе, Рин. У меня нет такого влияния на Петера.

Этот отказ ранил его. Уже не первый раз в решающий момент голос матери становился бесцветным. Бесчисленное количество раз она оставляла его одного.

Он выпрямился, стряхивая с себя оцепенение от этого удара. Стал ходить по ее комнате. Толкнул туалетный столик так, что зазвенели флаконы с духами, наступил на ее туфли, смахнул рамку с фотографией с бюро. Пнул разлетевшиеся во все стороны осколки стекла. — Я твой сын! — закричал он. — Ты забыла об этом?

Она покачала головой.

— Почему же тогда здесь стоит фото Петера, а не мое? Снимок человека, который вышвырнул твоего собственного сына из твоего дома.

Тень набежала на ее лицо, и он присел перед ней на корточки. — Расскажи мне хотя бы, почему он так ненавидит меня, ты можешь?

Она закрыла глаза, и Рин отступил назад. Он считал секунды, пытаясь рассуждать здраво. Спазм сжал его внутренности так, что заболел живот, но терять ему было уже нечего.

Тогда он рванул на себя дверь и бросился вниз по лестнице.

Уборщица в долю секунды оценила его ярость и ожесточение и метнулась к телефону. Схватив трубку, она набрала номер, но затем, вероятно, вспомнив слова Мари тен Хаген, помедлила, положила трубку обратно и ограничилась тем, что с глубокой тревогой наблюдала, как он ворвался в библиотеку и принялся сбрасывать книги с полок.

Рин знал, где искать, но не знал, что именно.

С незапамятных времен семейные дневники, записи и альбомы с вырезками хранились на средней полке, но теперь там ничего не было. Он вытащил еще несколько книг и растерянно огляделся. Начиная от дальней стены и на две секции вперед, от пола до потолка, все было заставлено книгами о классической музыке и инструментах. Все было не так, как в былые времена.

Рин пронесся мимо уборщицы, которая ковыляла к шкафу, чтобы забрать свое пальто. Он ткнул в нее обвиняющим пальцем, но толку не было — она все равно поступала по-своему.

— Ноги моей здесь больше не будет, а как выйду — вызову полицию, — пронзительно крикнула женщина на ходу, похлопывая потертой сумкой по бедру.

Он продолжил поиски в библиотеке, а затем обыскал все комнаты на втором этаже. Перерыл коробки в подсобном помещении.

Дом был огромным и запутанным. Лишь немногие предметы мебели напоминали ему о жилище, которое он когда-то был вынужден покинуть, но сами комнаты он помнил превосходно. Каждую комнату и каждый угол.

Спустившись по служебной лестнице в подвал, он на минуту остановился, чтобы сориентироваться.

Помещения, прилегающие к спуску в подвал, больше не веяли сыростью, таинственностью и жутью; они были отремонтированы и практично обустроены стеллажами. Среди стопок коробок, снабженных ярлыками с описанием хранящейся в них женской одежды различных фасонов, виднелось несколько знакомых шкафов и стульев.

И наконец, там стоял темный застекленный шкаф, уныло прислонившийся к стене; на него опирались картонные тубусы, старые рулонные шторы и искривленные бильярдные кии, давно потерявшие форму.

Рин сжал губы. Вот же они! Стояли прямо там, в стеклянном шкафу. Все дневники и альбомы.

Он придвинул к шкафу стул и сел. Осторожно открыв дверцы, он провел пальцами по коленкоровым корешкам книг и вытащил первый том.

Мать Петера очень аккуратно вела свои альбомы. Каждая мелкая поездка была зафиксирована: наклеены трамвайные билеты, отмечено, кто в ней участвовал и какая стояла погода. Каждый ресторанный счет был бережно вклеен и сохранен рядом с картонными подставками под пиво, салфетками с фирменными знаками и открытками с видами европейских курортов. Аккуратный, живой почерк хранил историю ее жизни теперь, когда сама она уже ничего не помнила.

На снимках был запечатлен Яап де Бур с патронташем через плечо, смеющиеся дети, играющие в реке, и Петер в разном возрасте.

Это была хроника семьи эмигрантов, в конце концов вернувшейся на родину. Ничего необычного.

В самом низу шкафа он наконец нашел полуистлевший фотоальбом, который на протяжении всего детства перелистывал без конца в надежде отыскать хоть что-то, что помогло бы ему составить представление об отце. Он взял его под мышку и решил уйти, понимая, что битва проиграна. Ничего нового под солнцем. Ничего, что пролило бы свет на тайну.

И тут это случилось. Закрывая одну из дверец шкафа, он опустил взгляд и заметил довольно большой пожелтевший конверт, лежавший под альбомом.

Марка отклеилась, а от почтового штемпеля остался только год — 1959. С большим трудом он попытался разобрать почерк, но он не был ему знаком, а адрес отправителя исчез вместе оторванной заклеивающейся частью конверта .

Он вскрыл конверт, достал листок бумаги в линейку, развернул его и вынул лежавшую внутри фотографию.

Затаив дыхание, он уставился на мужчину на снимке — высокого парня в шортах-хаки чуть выше колен. Тот стоял, стройный и улыбающийся, скрестив руки на груди, на фоне небольших грузовых судов в мелководной гавани.

Рин смотрел на него с тяжелым предчувствием, не в силах сфокусировать взгляд. В висках бешено стучало. Тогда он принялся читать письмо.

«Любимая моя, — начиналось оно. Этот год принес много перемен и разочарований. Мое время здесь на исходе, и скоро мы снова будем вместе. Я возлагаю большие надежды на наше совместное будущее в Голландии, но сперва мне нужно спасить наши здешние активы. Избавиться от барж будет легко, а вот древесина сейчас не ценится.

Сукарно не желает, чтобы мы оставались в стране дольше, и сейчас я, кажется, единственный голландец в округе. Большинство моих деловых партнеров на Борнео — китайцы, но Сукарно теперь грозит высылкой и им; он творит все, что ему заблагорассудится. Ты, наверное, знаешь, что он распустил парламент, но ты вряд ли знаешь, что люди впервые начали открыто бунтовать против него[32].

В любой момент может вспыхнуть восстание. Молюсь, чтобы не оказаться в самом эпицентре, когда это случится.

Лесозаготовки сейчас идут плохо. Нас косят болезни, за последние два-три месяца многие умерли. Я не могу объяснить почему. Но здесь всегда так, ты же знаешь!

Милая Мари! Пожалуйста, попроси Яапа замолвить за меня словечко в тех кругах, в которых он теперь вращается на родине.