Вианн - Джоанн Харрис

повеяло какао, кардамоном, черным перцем, бадьяном… шоколатлем Ги, въевшимся в мои ладони. Властный аромат звал обратно в мою комнату в La Bonne Mère, к синему небу над Холмом, к той надежде…

Я внезапно вспомнила Марго на кухне. Найди его. Приведи домой, сказала она. Но вместо этого я сбежала. И с тех пор я в разлуке – со своей жизнью, своим ребенком, своим будущим, с самой собой. Что я упустила в своем стремлении к свободе? Какое обещание забыла исполнить?

Сесиль опустила руку в карман.

– Вот. Прости. Не следовало мне их забирать.

Она достала конверт – мой конверт с двумя тысячами франков – и пару вязаных пинеток. Но они были не розовыми. Они были голубыми; голубыми, как риза Богородицы. Я отвела взгляд, посмотрела еще раз, и это были те самые пинетки, которые я купила на Рю-де-Панье, все еще слегка пахнущие лавандой, нежные, как паутинка, розовые, как лепестки шиповника.

Это всего лишь игра света. Всего лишь игра света в подсобке.

И все же я знала, что мне не померещилось, как не померещился голос Марго на страницах ее кулинарной книги и отпечаток детской ножки в альбоме. И наконец я поняла, почему должна вернуться в Марсель: почему врач увидел в моем будущем мальчика, а не девочку; почему каждый шаг к Вианн был шагом от себя самой.

Его зовут Эдмон. Найди его, Вианн.

Сын Марго жив.

Мандьян

1

16 октября 1993 года

Ги ждал меня в фургоне. Стефан с Помпонетт сидели сзади. Пока я беседовала с Сесиль, Ги переоделся из делового костюма в мешковатые шорты и оранжевую гавайскую рубашку с цветами франжипани. Не считая свежей стрижки, он выглядел точно так же, как при нашей первой встрече, и мне стало слегка не по себе. Камуфляж, сказал он. Но зачем?

– Стефан попросил подбросить его до Марселя, – сказал Ги.

Я подумала о бидонвилях, и о торговцах сном, и о продавцах в Старом порту.

– Охота сменить обстановку, – пояснил Стефан, оскалив редкие зубы. – К тому же вдруг в гавани найдется работа.

Роксана и Пупуль уже ушли. Надеюсь, в приюте их примут. Я подумала о фургоне с чечевицей; о Бале и его матери; о бездомных, слоняющихся вокруг унылого вокзала. Внезапно мне захотелось поскорее уехать из города цвета пустынной розы, пахнущего отчаянием. Я соскучилась по ветру с океана, по утреннему гулу машин на Канебьер, по рынкам и торговцам рыбой в Старом порту, по кухне в La Bonne Mère. Я хотела назад в свою комнату, под шерстяное покрывало. К своим кастрюлям. Ножам. К своему кусочку неба. И к Эдмону, потерянному мальчику. Мальчику, которого я обещала найти.

– Сменить обстановку – это то, что надо, – сказала я.

Мы выехали на улицу.

В фургоне пахло какао, ржавчиной и мокрым шерстяным пальто Стефана. Маленький стеклянный амулет в форме глаза болтался на зеркале. Мы молча ехали по розовым улицам Тулузы, пока не добрались до лесов, полей и длинной серой полосы autoroute. Стефан, похоже, уснул; Ги смотрел на дорогу, и фургон тревожно гремел по мостовой.

Наконец я спросила его:

– Ги, как ты отыскал меня так быстро?

– Я же говорил, у меня много знакомых. Кроме того, Сесиль – друг семьи. Ты выбрала удачное место, чтобы потерять сознание, Вианн.

– Друг?

– Скорее клиент. Отцовская фирма помогла ей пару раз. Она была замужем за любителем распускать руки. С трудом развелась.

Он пожал плечами.

– Обычная история.

– Ваша семейная фирма, – протянула я.

Ги поморщился.

– «Лакаррьер, Морель». Ее основал мой дед со своим другом шестьдесят лет назад. Столп местного общества.

Я кивнула.

– Наверное, странно возвращаться сюда.

– Как фламинго влиться в стаю ворон.

Я засмеялась.

– Это объясняет стрижку и костюм. Я не сразу тебя узнала.

– Я сам себя с трудом узнаю.

Он улыбнулся.

– Здесь всегда так. Некоторые места не позволяют людям меняться. Это как вернуться в детство. Все тебя знают. Или думают, что знают. Все строят догадки.

Он молча вел машину мимо деревьев и полей. Наконец я спросила:

– Ги, а твоя семья знает, чем ты занимаешься? Они знают о Махмеде?

Пауза.

– Ну, не вполне, – сказал он. – Иногда проще маскироваться, чем быть собой.

Он улыбнулся.

– Поговорим об этом позже. А сейчас постарайся уснуть. Ты устала. Я все тебе расскажу в другой раз.

2

16 октября 1993 года

Когда мы добрались до Марселя, уже стемнело, и я ощутила приступ déjà vu. До сих пор моя жизнь была чередой окон заднего вида; мест, в которые я не возвращалась, друзей, которых завела в пути и оставила за спиной. До чего же странно вернуться в место, которое я уже покинула; и все же я словно вернулась домой. Как будто события последних двух дней были лишь игрой дыма и тени.

Помни, почему ты уехала, твердит мамин голос; и все же я не чувствую тревоги. Одну лишь благодарность и любовь к местному сообществу. Люди в окнах, прижатые к стеклу лица. Люди на улицах, завсегдатаи в кафе. Помни, почему ты вернулась, думаю я. Так ты учишься быть Вианн.

Махмед все еще трудился в одном из подсобных помещений магазина. Когда-то они использовались для хранения, теперь их переоборудовали под этапы превращения какао-бобов в шоколад: просеивание, измельчение, конширование. Запах въелся в дерево, лежал на всем толстым слоем: ваниль, а под ней петрикор. Нужно множество бобов, чтобы сделать хотя бы дюжину плиток, но Ги непреклонен: именно так готовится ремесленный шоколад. Это не дешевые фабричные плитки, а драгоценное удовольствие для гурманов, которые в состоянии оценить изысканный вкус.

Махмед смотрит на вещи более практично.

– В прошлом месяце мы сделали всего пятьдесят плиток, хотя работали каждый божий день. Придется продавать их по сто франков, просто чтобы выйти в ноль.

– Но мы продаем не плитки, – возразил Ги. – Мы продаем мечты. Удовольствия. Магию, Махмед. Волшебные сказки.

– Когда в следующий раз зайду в пекарню, спрошу, сколько хлеба можно на это купить.

Ги засмеялся.

– Нужно верить, Махмед.

– Я верю. Я только не верю, что… это еще что такое?

Это была Помпонетт. Когда ее выпустили из корзинки, она прошла за нами в мастерскую, запрыгнула на конш-машину и с сомнением принюхалась к барабану. Махмед хлопнул в ладоши, и кошка надменно посмотрела на него, прежде чем спрыгнуть на пол.

– Вианн захватила с собой пару друзей, – пояснил Ги. – Я сказал, что они могут пожить у нас.

– Голь перекатная, – пробормотал Махмед.

Ги усмехнулся.

– Сам-то кем был?

Махмед сказал что-то по-арабски.