И она поблагодарила богов - Юсси Адлер-Ольсен

когда появление Рина в доме стало реальностью. Плод греховной любви, ублюдок, незаконнорожденный выродок, который самим фактом своего существования никогда — нет, никогда — не позволил бы позору в этом доме утихнуть. Этот ребенок своими полными жизни и невинного восторга криками так терзал его мать, что она с плачем зажимала уши руками.

Все это было чистой правдой.

В 1956 году, когда семья де Бур обосновалась в доме в Харлеме, во всем этом фешенебельном квартале лишь у одной семьи был автомобиль — у мельника, который также был владельцем фабрики. Должно быть, из-за зеленой желчи зависти никто, кроме вдовы мельника, особо не горевал, когда чуть позже в том же году мельник скончался от сердечного приступа. Напротив, язвительные и злорадные языки намекали, что фабрикант из-за этого дурацкого статусного символа, скорее всего, совсем перестал двигаться и потому безвременно ушел из жизни.

Заслуга ли в том покойного мельника или нет, но в течение пяти лет после того, как он сошел в могилу, абсолютно все семьи на Соборной площади обзавелись автомобилями. По иронии судьбы его вдова осталась единственной среди них, у кого не было моторного экипажа.

Дед из соседнего дома получил водительские права в шестьдесят пять лет, и его сын в тот же день выбросил велосипед, на который сбрасывалась вся площадь, когда он вернулся героем войны из Индонезии. «Добро пожаловать домой!» — гласила надпись на триумфальной арке, и солдат был счастлив, Петер до сих пор это помнил. Но велосипед все равно отправился на свалку.

У всех были машины, и все ездили на них так, словно те предназначались служить вечно, но автомобиль отца Петера был самым красивым.

Вскоре Петер изучил устройство под капотом отцовского грязно-белого «Уолсли» так же хорошо, как свои собственные карманы, и почти так же хорошо, как запах раздвинутых ног любовницы своего отца.

Еще тогда, когда Петер только почувствовал, что пушок на его члене превращается в жесткие волосы, Мари тен Хаген забавлялась тем, что флиртовала с ним и лапала его за спиной его отца.

Поначалу Петер ненавидел ее за это. За вязкую слюну в уголках губ и слишком призывный взгляд. За ее двойное предательство.

Но он обожал видеть муку в глазах отца, и ничто не возбуждало его сильнее, чем зрелище того, как отец интуитивно предчувствует нечто назревающее, чего не может понять и, следовательно, проконтролировать. И Петер позволял Мари тен

Хаген трогать себя, и сам научился ласкать ее в ответ, так что она умоляла его не останавливаться.

Когда ему исполнилось двадцать, истерзанный и взбешенный Яап де Бур выставил его из дома. К тому времени Петер уже больше пяти лет состоял со своей тетей в регулярной любовной связи.

Событие, повлекшее за собой столь резкое изгнание Петера из дома, произошло случайно — в порыве ностальгической радости от того, что вестник Рождества, добрый старый Синтерклаас в епископском облачении и с белой бородой, снова шествовал со своими чернокожими помощниками за окнами на Соборной площади[36]. Мари гладила спину Петера все настойчивее, пока они наблюдали за праздничным ходом, и в конце концов они со смехом повалились прямо на отцовский письменный стол посреди кабинета.

Там Петер овладел ею без промедления, грубо и шумно.

— Смотри, как бы Чёрный Пит не сбросил свои подарки в дымоход прямо сейчас! — вскрикнула Мари, когда он толкал ее назад. — Ты же знаешь, что тогда будет! Они забирают непослушных детей с собой в Испанию! — застонала она, скрестив ноги у него на спине в ту самую секунду, когда отец ворвался в кабинет.

Удар отцовской плетки из кожи водяного буйвола пришелся Петеру прямо по уху — так неожиданно и больно, что он едва не потерял сознание. Второй удар пришелся по голым ягодицам. Он рухнул на тело тети и не почувствовал ни третьего, ни четвертого, ни пятого ударов.

Пришел в себя он в переулке неподалеку от площади, все его тело ломило от невыносимой боли.

Сразу после этого он пробрался в отцовский гараж и покопался в тормозной системе «Уолсли» так, чтобы тормозная жидкость вытекла.

Через несколько минут он покинул гараж, унося слитую тормозную жидкость в колпаке колеса. Он вылил зеленую жижу в канал Бакенессерграхт, так что радужная масляная пленка отразила небо у причала, и она поплыла в Биннен Спаарне вплоть до качающейся тени моста Гравенстененбрюг. Колпак колеса исчез в куче строительного мусора, сваленного на Корте Веерстраат. Все было до чрезвычайности просто.

Но он никак не думал, что все обернется такой трагедией.

— Я не думал, что все закончится так плохо, — сказал он.

Взгляд Рина был абсолютно пустым. — Ну еще бы. — Он снова поднес бокал к губам.

«Уолсли» занесло на повороте на одном из въездов в Алкмар, и машина на полной скорости врезалась в припаркованный автомобиль; осколки стекол градом посыпались на окрестные невысокие дома. Жар от вспыхнувшего пламени выдавил витрины магазинов. Тела его родителей буквально сплавились воедино.

Причины подобных смертей можно искать в любых плоскостях: убийство, самоубийство, несчастный случай или просто то, что называют «естественными причинами» вроде внезапного недомогания или инфаркта. Полиция, как полагается по инструкции, прорабатывала все версии, но криминалисты зашли в тупик. Они лишь констатировали, что следы торможения были крайне нечеткими.

Узнав о случившемся, Петер сломался. Это был настоящий нервный срыв, вызванный шоком. Он плакал навзрыд, сбросив защитный панцирь души, и выкрикивал имя матери до самого рассвета, беззащитный и восприимчивый к любым ласкам и шепоту Мари. Горе сделало его слишком открытым. Непростительно открытым.

В последующие дни он сидел в комнате матери и истязал себя вопросами. Зачем он потом рассказал обо всем Мари? Почему мать вообще поехала с отцом в Алкмар? Обычно она никогда этого не делала. Как они смогли уехать так далеко, прежде чем все случилось? Сможет ли он выжить в тюрьме, если прямо сейчас пойдет и сдастся?

Он был в полном смятении, пока в комнату не вошел Рин и не вернул его к реальности. Мальчишке тогда едва исполнилось тринадцать, и он был уродлив, как первородный грех. Круглоголовый, с воспаленными волосяными луковицами по всему телу — живое воплощение несчастья Петера. «А как же мы? — спросил он. — Неужели нам с мамой теперь нельзя остаться в этом доме, Петер?»

Так оно и было. Мальчишка ничего не знал, да и откуда ему было знать? Ни о своем праве остаться здесь, ни о своем истинном происхождении.

Нигде