Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

— Он был парикмахером. Не бандитом. Парикмахером.

— Могло быть убийство для посвящения.

Мальчик кивает.

— Чтобы доказать банде, что у тебя кишка не тонка.

— И всегда выбирают невиновного. Парикмахера. Ребёнка.

— В прошлом году здесь убили шестьсот человек. Двадцать два маленьких ребёнка.

— Значит, дело не только в твоём отце.

— Никто не должен жить в таком страхе.

— Твоя злость сильнее твоего страха, но ты хорошо её прячешь.

Фримен молчит.

— Ты просто хорошо её прячешь, — спрашивает Безымянный, — или правда держишь себя в руках?

— Я не горячая голова. Мне не нужна кровь — мне нужно, чтобы было как должно.

— А что для тебя «как должно»?

— Виноват не только тот, кто нажал на спуск.

Хотя ответ он и так чувствует, Безымянный спрашивает:

— Кто ещё?

— Те, кто правит городом. Им на нас наплевать.

— «На нас» — это на кого?

— На любого из нас, кто не в их стае, не в их маленьком кругу.

— Думаешь, это про расу?

— Нет. Сами они всех цветов, а важен для них один — зелёный.

— Деньги, — соглашается Безымянный. — Всегда следуй за деньгами. Но ещё и власть.

Мальчик понимает.

— Им нравится указывать другим, что делать, что нам можно иметь, кем нам можно быть, что нам можно думать — их это заводит. Точно так же, как заводит тех бандюков.

Ветер визжит погребальной песнью над мёртвым районом и уносится дальше — через надвигающееся кладбище высотных надгробий.

— У тебя есть пистолет? — спрашивает Безымянный.

— Нет.

— Точно?

— Я не вру. Меня тошнит от лжи.

— Просто пойми: пистолет есть только у меня. И он — единственный, который нам понадобится.

— Будем надеяться, — говорит мальчик.

Безымянному хочется понять, как история, которую этот парень должен рассказать, могла попасть в поле зрения Туза Бубен. Однако если он спросит, ему придётся объяснить, что он не знает, кто такой Туз и какая организация придумывает его миссии, — а это вряд ли укрепит доверие мальчишки к нему.

— И ещё одно, Джимми Фримен. Дом для твоей мамы, деньги на её бизнес — а что в этом для тебя?

— Только то, чтобы она была в безопасности.

— В другом городе, может, и безопаснее, но нигде не бывает совсем безопасно в этом мире. Уже нет.

— Ладно, тогда просто безопаснее. Это всё равно что-то. Она вдова, теперь в инвалидном кресле, всю жизнь тянула, чтобы было что поставить на стол, и я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась. Ни разу. Она заслуживает всего лучшего, что только можно.

Голос у него срывается. Он прочищает горло и добавляет:

— Она заслуживает лучшего, чем самое лучшее.

Безымянный долго молча выдерживает его взгляд.

— Нет мотива чище любви.

Джимми Фримен не отвечает, но в отражённом луче фонарика его глаза блестят — в них стоят слёзы, которым он не даёт пролиться.

— Я рискну и возьму тебя с собой, — говорит Безымянный. — Даже в твоём возрасте… может быть, ты из нужной породы. Ты из нужной породы, Джимми Фримен?

После паузы мальчик говорит:

— Может быть. Не знаю. Наверное, узнаем.

Безымянный улыбается.

— Я надеялся, что ты так и ответишь.

7

Спидо и Пойнтмен катят сквозь бурю на матово-чёрном Caddy Escalade — будто они музыкальные звёзды, расслабленные перед вечерним концертом. Но на деле они просто наркоманы насилия, ищущие неприятностей, которые труднее найти, когда в ледяной ветер на улицах почти никого нет. У «Эскалейда» большие шины с глубоким протектором и полный привод, так что он способен прогрызаться через любую непогоду.

За рулём Спидо говорит:

— Город-то раньше был — та ещё крепкая сука.

Пойнтмен говорит:

— Какой город?

— Единственный город, что я знал. Этот, членоголовый.

— Да он и сейчас крепкий. У него сиськи стальные.

— Ты что за хрень несёшь? У города нет сисек.

— Есть, если он сучка. Ты сам сказал — сучка.

Спидо вздыхает.

— Я к тому, что раньше никакая метель не могла этот город остановить.

Глядя на свои Rolex, Пойнтмен говорит:

— А когда это было?

— Не в какое-то там время сегодня, засранец. Я про время в прошлом — каким он был.

— Мне прошлое не интересно. Я про будущее.

— А про какое будущее ты, типа?

— Дойти до того, что я буду псом из псов.

Спидо, поражённый, говорит:

— Это не будущее, это фантазия.

— У меня есть план. И вообще, чтобы быть псом из псов, нужна злость. Злобы у меня больше, чем у кого бы то ни было.

— Какая у тебя злоба, если я могу называть тебя членоголовым засранцем, а у меня язык всё ещё во рту?

— Это просто твой стиль, Спидо. Я знаю, ты без злого умысла. Но если какой-нибудь говнюк решит, что он король навсегда — типа Доктора Зеда или Вулфпака, — и полезет меня принижать, будет другое. Я отправлю их отрезанные хуи их мамашам с открытками «примите мои приправы о вашей утрате».

— Не «приправы». «Соболезнования». Слушай, если ты когда-нибудь настолько отупеешь, что полезешь на Доктора Зеда или Вулфпака, предупреди меня заранее, чтобы я в Китае оказался, когда всё начнётся.

— А что в Китае?

— Там не будет ни тебя, ни их.

Наклонившись вперёд и щурясь сквозь размазню, которую оставляют на лобовом стекле обледеневшие дворники, Пойнтмен говорит:

— Где соляные машины и плуги? Опять будет бардак, как прошлой зимой.

— А я о чём, — говорит Спидо.

— Иногда я вообще не врубаюсь, что ты говоришь.

Спидо снова вздыхает.

— Ну вот это и печальная правда.

— Да плевать нам. Этот «Эскалейд» прорвётся через любую хрень, — он ещё сильнее наклоняется вперёд. — Какого… Ты это видишь? Впереди, по ту сторону забора?

Спидо видит. За сеткой-рабицей, на тротуаре перед приговорёнными домами рядной застройки двое спешат вперёд, согнувшись против ветра: один большой, другой помельче. Большой одет в навороченную дорогую экипировку — синюю или чёрную, как и положено нормальному мужику: стёганую, с капюшоном. А придурок рядом с ним — в утеплённой жёлтой худи, ещё ярче, чем та хлопковая, которую он носит в тёплую погоду.

— Это он? — гадает Спидо.

—