Гроб - Арно Штробель

— Я всегда любила тебя, Мануэль, больше всего на свете. Больше, чем себя, ты должен мне поверить. Ты был не просто моим младшим братом — ты был частью меня. Так почему ты делаешь это со мной? Если мы сейчас будем держаться вместе, нас никто и ничто на этом свете не разлучит, понимаешь? Она мертва, уже давно. И Инге тоже мертва. Но ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Поверь, я понимаю, что тебе пришлось это сделать ради душевного покоя, да, я знаю. Я сама часто желала им обеим смерти. Ради тебя, Мануэль. Только ради тебя.

Она замолчала и прислушалась. Ни звука — лишь собственное дыхание и стоны, которые не получалось сдержать.

Ева уронила голову на пол — обессиленная, раздавленная. Мышцы обмякли, что вызвало новый болевой пожар в плече. Когда раскалённый шторм немного улёгся, она лежала неподвижно, уставившись на один из пластиковых контейнеров, и ощущала гроб за спиной как зловещую угрозу.

Что в этих контейнерах? Почему она до сих пор не обратила на них внимания? Вдруг там есть что-то, с помощью чего можно вырваться из этой тюрьмы? Может быть, всё это — некая игра, которую кто-то ведёт с ней? Жестокая игра, да, но, возможно, тот, кто стоит за всем этим, оставил ей шанс на спасение?

Она видела нечто подобное в каком-то фильме. Названия не помнила. Там мужчина внезапно очнулся в запертом помещении, и где-то был спрятан ключ. Нужно было лишь его найти.

Может быть…

Нет, не «может быть», — оборвала она себя. — Это не фильм. Кто-то хочет тебя убить. И он не оставит тебе шанса на побег.

Может, просто лежать и умереть? Почему бы и нет? Тогда всё закончится. Весь страх, все сомнения. Никакой боли, ничего. Когда-нибудь закрыть глаза — и уснуть навсегда. Навсегда.

Она этого хочет?

Нет!

Ева мобилизовала все остатки сил и начала подниматься. Она кричала, пытаясь перекричать боль, сделать её хотя бы сносной. Левой рукой упёрлась в пол и вытолкнула себя вверх.

Покачнулась. Пошатнулась. Встала.

Плача. Дрожа — уже не от холода, а от боли. Давясь рвотой — и наконец согнувшись в спазме, после чего осталась без воздуха, на грани обморока.

Она уже не понимала, где находится, но… она стояла.

Время потекло мимо неё — ровный, холодный поток, на берегу которого она сидела. Она не имела к нему никакого отношения, она была вне времени. Её мысли превратились в двумерные картинки, парящие в пустом, тёмном, безвоздушном пространстве без гравитации, медленно вращающиеся вокруг обеих осей — то лицевой стороной, то чёрной изнанкой.

Ева не чувствовала ничего. Ни боли, ни холода. Ничего.

Потом одно колено вдруг подломилось, нога подогнулась, и она едва не рухнула во второй раз, но в самый последний миг успела перенести вес на другую ногу и устоять.

Гроб по-прежнему был за спиной, а в гробу лежало послание для неё. Медленно она развернулась, стараясь не замечать адской боли.

Она стояла ещё слишком далеко, чтобы что-то увидеть, — нужно было подойти ближе. Первый осторожный шаг — и ей показалось, будто все конечности привязаны резиновыми жгутами к стене за спиной. Изо всех сил она рванулась вперёд и сделала один шаг, затем второй.

Теперь она была достаточно близко, чтобы заглянуть внутрь. Мёртвую женщину пока не было видно — к счастью. Ещё шаг, обнаживший больше содержимого, — и она увидела обнажённую ногу. Серую. Страшную.

Она знала, что её ждёт, и всё равно двинуться хотя бы на сантиметр ближе было почти невозможно. Ева боялась — и не могла отвести взгляд от обнажённой мёртвой плоти. Но выбора не было: она должна была встретиться с этим зрелищем, должна была прочесть послание.

Последний, широкий шаг — и она оказалась у самого края гроба.

Заглянула внутрь. И снова услышала собственный стон.

Она не хотела смотреть мертвеце в лицо — и не могла иначе. Краем глаза заметила табличку, лежащую на груди покойной, но прочитать надпись пока не удавалось. Словно магнитом, взгляд притянуло к белому лицу, усеянному тёмными пятнами. Её глаза прикипели к синевато-чёрным губам, превратившимся в две тонкие линии, к…

Губы.

Ева не задержала дыхание — она просто перестала дышать. Она видела губы. И глаза.

Раньше они были заклеены. Кто-то снял скотч.

Неужели сама эта женщина?..

Нет, невозможно, она же…

Удушье стало невыносимым, и Ева с хриплым рывком втянула воздух.

А может, глаза и губы вовсе не были заклеены? Может, ей это только показалось?

Нет. Прочь. Нужно гнать такие мысли. Она не сумасшедшая.

Её взгляд осознанно переместился на скулы — такие острые, словно в любой момент готовые прорвать тонкую кожу, натянутую поверх них.

Потом — к глазам. Никакого скотча. Они были ужасны, эти полуоткрытые глаза, под веками которых угадывались зрачки — чудовищно тусклые, устремившие свой мёртвый взгляд в потолок.

Наконец Ева нашла в себе силы оторваться — отметить белую, обтянутую шёлком подушку — и перевести взгляд на табличку.

Но прежде чем прочесть текст, она увидела, что под табличкой, на животе женщины, лежит рулон серого тканевого скотча.

Тот самый скотч…

Затем её взгляд упал на табличку. Почерк был явно другим, не таким, как в прежних посланиях. Едва разборчивым — и всё же…

Заклей себе глаза.

Заклей себе рот.

Ляг рядом с ней.

Закрой гроб или я тебя убью

ГЛАВА 50.

Менкхофф попытался прислушаться к себе.

Возможно ли, что Ева Россбах права в своих догадках? Может ли её брат быть ещё жив? Или то, что они только что услышали от Вибке Пфайффер, скорее подтверждает его собственную теорию — что мачеха Евы Россбах когда-то убила своего маленького сына и разыграла весь этот спектакль с байдаркой, чтобы замести следы? Что ей, в конечном счёте, и удалось.

— Что вы об этом думаете, фрау Пфайффер? — спросил он. — Считаете ли вы возможным, что брат фрау Россбах ещё жив?

Она посмотрела на него открыто.

— Я не знаю, правда. Это совсем другой мир. Я выросла в очень благополучной семье, понимаете, насилия у нас никогда не было. Ни отец, ни мать ни разу не подняли руку ни на мою сестру, ни на меня. Я знаю, что такие ужасные вещи случаются, но мне всё это очень трудно представить.