Магус. Братство - Арно Штробель

они часто бродили по этим запутанным коридорам. По тайным комнатам обширного подземелья — переживая в воображении самые дикие приключения. Он и… он и его младший брат Франц.

Эти слова.

Герман стиснул зубы и попытался подавить поднимавшуюся изнутри ярость. Постепенно ему удалось унять дрожь в руках — достаточно, чтобы смотреть на спину шагавшего впереди отца, не ощущая тошноты.

Пройдя несколько поворотов, Фридрих остановился перед массивным стеллажом, заваленным старыми, запылёнными вещами. Одинокая голая лампочка — тоже в пыли — бросала скудный желтоватый свет на предметы, придавая им какой-то особенно отталкивающий вид. Ржавые банки стояли и лежали вперемежку с деревянными приспособлениями неизвестного назначения. Из кружки, ощетинившейся остриями старых гвоздей, паук протянул своё изящное полотно до самого края полки.

Фридрих бросил на сына многозначительный взгляд — и с силой надавил на стеллаж. Тот отъехал назад, открыв с обеих сторон узкие тёмные проходы.

Тайная комната. Именно то, о чём они в детстве всегда…

Отец протиснулся в щель. Герман последовал за ним.

Чего бы он ни ожидал — действительность разочаровала. Они стояли в крошечной комнате без окон. В центре смутно угадывались очертания деревянного ящика. У противоположной стены — стол с лампой и одинокий стул перед ним. И больше ничего.

Фридрих подошёл к столу и щёлкнул выключателем. Лампа распространила холодный, неприятно-грязноватый свет. Затем он медленно, с видом человека, вершащего обряд, указал на ящик.

— Там, внутри, Герман, хранятся дневники Симонитов. Их начал вести Герман фон Зеттлер при самом основании братства, а я аккуратно продолжаю их вести — вплоть до дня нашей окончательной победы. Примерно раз в месяц я спускаюсь сюда и записываю важнейшие события с момента последней записи. Только здесь — и нигде больше — зашифрованы имена всех активных Симонитов и наших покровителей, а также все события, имеющие отношение к Братству. Тот, кто владеет этими дневниками, владеет властью над Симонитами. Надеюсь, ты понимаешь значение этого момента и доверие, которое я тебе оказываю. Я оставлю тебя наедине с книгами. Посмотри их.

С этими словами он отвернулся и протиснулся обратно в темноту коридора.

Герман уставился на ящик.

Наконец-то. Наконец-то он узнает по-настоящему важные детали братства.

Внутри поднималось что-то горячее — нечто похожее на удовлетворение. А вместе с ним всплыли те самые слова. И напомнили, насколько важен для него этот день.

 

Глава 46.

29 августа 1986 года — Рим.

 

Маленький ресторан на Виа Крешенцио охотно посещали члены Курии. В этот вечер большинство столиков, накрытых зелёно-красными клетчатыми скатертями, были заняты духовными лицами — их тёмные силуэты и приглушённые голоса создавали атмосферу чего-то одновременно уютного и замкнутого.

Епископ Леонардо Корсетти и епископ Курт Штренцлер сидели за своим угловым столиком — тем самым, который со временем сделался их постоянным местом. Они встречались здесь раз в месяц, чтобы поужинать, и владелец ресторана уже давно при бронировании молча отмечал нужный номер, не дожидаясь напоминаний.

Хотя уже несколько лет каждый из них работал в своей сфере, связь между двумя епископами никогда не прерывалась. Напротив — со временем она переросла в нечто большее, чем служебное знакомство: возникла дружба, которую они, помимо прочего, поддерживали именно этими ужинами.

Леонардо Корсетти был рукоположён в епископы в сентябре 1974 года и вскоре получил назначение в Папский совет по содействию христианскому единству. Курт Штренцлер занял своё место в Конгрегации вероучения и почти день в день — ровно через десять лет после Корсетти — также принял посох и митру.

В осведомлённых кругах Курии давно сложилось мнение, что епископ Штренцлер словно создан для должности префекта Конгрегации вероучения. Поговаривали, что сам де Ремер однажды произнёс нечто подобное вслух. Впрочем, ждать этого назначения предстояло долго: кардинал де Ремер был ещё далеко не стар и отличался завидным здоровьем.

Штренцлер принадлежал к тому редкому кругу духовных лиц, у которых внутри Курии практически не было врагов. Он обладал редкостным дипломатическим даром, а его стремление к согласию давно стало притчей во языцех. Он умел добиваться своего — настойчиво, целеустремлённо — и при этом каким-то образом не наживать себе недоброжелателей.

Хотя они знали друг друга много лет, над детством и юностью Штренцлера по-прежнему лежала завеса, которую епископу Корсетти так и не удавалось приподнять. Однажды, во время вечерней прогулки вдоль внешних стен Ватикана, Корсетти решился спросить напрямую. Штренцлер остановился, помолчал мгновение — а затем открыто посмотрел ему в глаза.

— Пути Господни часто неисповедимы, Леонардо. Я давно отказался от попыток понять, почему Он избрал для меня именно такое детство. Но этот путь в конечном счёте привёл меня к Нему. Значит, всё имело смысл.

Взгляд его опустился, голос стал тише.

— Нередко я желал, чтобы Он избавил меня хотя бы от некоторых ран, которые я до сих пор ношу в душе. Но потом я вспоминал, какие страдания претерпел Иисус Христос ради нас — и это наполняло меня смирением.

Затем он снова взглянул на Корсетти — прямо, спокойно.

— Боюсь, что пока не могу говорить о своём детстве, не скатываясь к обвинениям. Когда почувствую в себе силу для этого — расскажу.

Корсетти положил ему руку на плечо и кивнул. С тех пор эта тема между ними не поднималась.

До этого вечера.

Они только что сделали заказ. Бутылка красного вина — неизменно одного и того же — уже стояла на столе, бокалы были наполнены.

Штренцлер сделал глоток, глубоко вздохнул и произнёс:

— Леонардо, думаю, пришло время рассказать тебе кое-что о моём прошлом. О том, о чём почти никто не знает. Хочешь послушать?

Корсетти смотрел на него так, словно уже пытался прочитать в его глазах то, что сейчас должен был услышать. Медленно кивнул.

— Ты однажды сказал, что для этого нужна внутренняя сила. Если ты чувствуешь, что теперь достаточно окреп — значит, Бог дал тебе это. И значит, Его воля — чтобы ты доверился мне. Да будет воля Его.

Штренцлер сделал ещё один глоток густого красного вина. Поставил бокал и, не убирая руки, обхватил его двумя пальцами.

— Я родился в 1935 году в небольшой деревне под Гамбургом. Мой отец с самого начала носил форму СА и был ярым сторонником Гитлера. В молодости он участвовал в неудавшемся путче 1923 года и никогда не знал ни сомнений, ни сдержанности, когда речь шла о насаждении нацистской идеологии.

Штренцлер говорил ровно, почти бесстрастно — голосом человека, давно