Магус. Братство - Арно Штробель

на рюмку. Скоро. Совсем скоро цель всей жизни наконец обретёт плоть. После ультиматума фон Кайпена нужно начинать подготовку немедленно. Всё становится серьёзным. Наконец-то.

На следующий день разговоры о церкви и её месте в современном мире тянулись долго. Не раз за этими беседами Корсетти ловил себя на мысли, что удивлен Фридрихом фон Кайпеном. Тот вполне мог сойти за истинно верующего католика, и всё же — между строк, в едва уловимых интонациях — епископ различал иной, смутный обертон, никак не вязавшийся с тщательно возводимым образом.

За завтраком речь зашла о работе международных благотворительных организаций церкви. Епископ Корсетти посетовал: финансировать проекты становится всё сложнее — желание людей жертвовать нуждающимся слабеет год от года.

Фон Кайпен некоторое время слушал, после чего покачал головой.

— Досточтимый епископ, простите, что перебиваю вас, но тема эта меня живо задевает, и я не могу удержаться от признания: она вызывает у меня определённые вопросы. Скажу без ложной скромности: я человек небедный. Перечислять крупные суммы мне было бы нетрудно. Однако, наблюдая, на что в действительности идут пожертвования, я прихожу к выводу, что деньгам лучше оставаться у меня.

Он выдержал паузу.

— Я живу в Южной Африке и знаю здешних людей. Они вполне цивилизованы и способны постоять за себя. Но загляните за горизонт — Ботсвана, Намибия, Ангола… Жизнь в её первозданном, нетронутом виде. «Примитивные народы» — расхожее выражение, совершенно, впрочем, неточное. Городской человек вкладывает в него всё утраченное: гармонию с природой, девственные леса, чистый воздух. Вздор.

Подлинная близость к природе — в другом. Эти люди живут так, как жили наши предки сто тысяч лет назад: на голом инстинкте. А инстинкт говорит им одно — незачем надрываться ради пропитания, если лежать день-деньской куда приятней, а деньги, заработанные чужими руками на другом конце света, всё равно рано или поздно прилетят. Поймите меня верно — я не против помощи этим людям. Но помогать нужно иначе, умнее. Почему бы церкви не взять дело в свои руки и не цивилизовать эти страны по-настоящему? Я не говорю о колодцах — я говорю о политической цивилизации, при которой народы будут вынуждены трудиться и сами обеспечивать своё существование. У церкви ведь есть влияние — повлиять на правительства, добиться реформ. Или я ошибаюсь?

Епископ Корсетти заметно смутился. Он помолчал, обдумывая ответ.

— Господин фон Кайпен, я сомневаюсь, что у церкви есть та власть, о которой вы говорите. Но одно я знаю точно: церковь никогда не стала бы принуждать ни правительство, ни народ, ни одного человека в отдельности. То, что вы называете политической цивилизацией, означало бы смешение государства и религии — а это противоречит самому духу церкви и духу Бога. Мы хотим помогать людям, но не заставлять их. Что же касается ваших рассуждений о «народах природы» — я с трудом представляю мать, которая будет равнодушно смотреть, как её ребёнок умирает от голода, чтобы когда-нибудь за это прилетели деньги.

Прежде чем Фридрих успел ответить, вмешался кардинал Штренцлер.

— Не думаю, что Фридрих имел в виду именно это. Я знаю его давно — он готов помогать, когда помощь действительно нужна. Пожалуй, стоит сменить тему, чтобы не возникло недоразумений.

Фон Кайпен выдавил натянутую улыбку.

— Ты прав, Курт.

И, обратившись к епископу:

— Прошу прощения. Вы совершенно правы. В юности у меня было несколько неудачных встреч с этими людьми, отсюда, должно быть, излишняя резкость. Поговорим о другом.

Корсетти кивнул и тоже улыбнулся.

Пока Штренцлер и Фридрих перебрасывались необязательными репликами, Корсетти размышлял. Поначалу он собирался при случае обсудить всё это с кардиналом — но передумал. Штренцлер слишком близок с фон Кайпеном. Не стоит его задевать.

После завтрака Штренцлер, улучив момент, когда епископ вышел, обратился к Фридриху вполголоса.

— Это было крайне опасно, Фридрих. Чего ты хотел добиться? Убедить его перейти на нашу сторону? Я редко видел Корсетти сердитым, но сейчас — было заметно.

Фон Кайпен отмахнулся.

— Ах, это лицемерие меня бесит. Забудь.

Штренцлер кивнул. Фон Кайпен становится всё страннее.

Во второй половине дня Фридрих едва не совершил ещё одну — на этот раз куда более опасную — ошибку. Все трое отправились на прогулку вокруг дома. Несмотря на жестокие боли в спине, Фридрих настоял на том, чтобы сопровождать гостей.

Когда они проходили мимо здания бывшей аулы, Корсетти с любопытством разглядывал внушительное строение.

— Выстрой башню — и получится настоящая церковь, — пошутил он. — А что внутри?

Фридрих скользнул взглядом по фасаду.

— Здесь прежде размещалась часть обслуживающего персонала. Мой отец нанимал сезонных рабочих и устраивал для них большую общую спальню.

Для каких таких работ торговцу бриллиантами могли понадобиться сезонные рабочие? — мелькнуло у Корсетти, однако вслух он ничего не сказал. Само здание занимало его куда больше.

— Не сочтите это дерзостью, но не позволите ли вы мне заглянуть внутрь? Снаружи оно кажется весьма просторным — мне интересно, как выглядит изнутри.

В голове Фридриха мгновенно пронеслась волна тревожных мыслей. В бывшей ауле нет ничего подозрительного. Только инструменты, станки да всякое оборудование, давно вышедшее из употребления. Всё в порядке.

— Разумеется, можете осмотреть. Думаю, ключ при мне.

Он порылся в карманах, извлёк связку ключей и с деланой непринуждённостью продемонстрировал её епископу.

— Вот, пожалуйста. Пойдёмте, открою.

Фридрих шёл впереди обоих священнослужителей ко входной двери. Вставил ключ в замок. Дверь с лёгким скрипом подалась, и потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. И тут это бросилось ему в глаза — резко, как удар.

Прямо напротив, чуть наискосок, во всю стену красовался огромный знак Симонитов.

Фридрих почувствовал, как у корней волос пробежало острое покалывание. Он резко развернулся и захлопнул дверь.

Епископ Корсетти, который как раз собирался шагнуть следом, отпрянул в испуге и вопросительно воззрился на Фридриха.

— Прошу прощения, Ваше Преосвященство, — торопливо произнёс тот. — Я только сейчас вспомнил: ни в коем случае не могу подвергнуть вас этому. Там такая запущенность, такая грязь — я просто не могу показывать это гостям.

Корсетти с неуверенной улыбкой возразил:

— Но это право же не проблема. Я просто хочу одним глазком взглянуть.

— Нет, прошу вас. Это противоречило бы моим правилам — показывать гостям что-либо, кроме лучшего.

Поведение хозяина было более чем странным. Корсетти, впрочем, не стал настаивать и отступил, погружённый в размышления.

Фридрих мысленно обозвал себя последним олухом. Что творится? Старость уже расправляет над