Порно для маленьких - Александр Семёнович Слепаков

Вот и облака. Теперь я дух, плывущий в белом тумане. Здесь мне уютно. Там выше, я понял, прозрачное черное, подмешанное в прозрачное синее, это был графический образ холода. Я видел холод. Теперь я не вижу его, я переживаю тепло так, как будто могу его чувствовать, это память об ощущениях плотного тела. Очень полезное чувство. У меня все получается, я не теряю контроль.

Из тумана я вплываю в какой-то коридор, для мира плотных тел это было бы очень странно. Коридор в тумане? Иду по нему, открываю дверь, передо мной комната, женщина сидит за столом. На столе механическая пишущая машинка, очень интересное устройство. Посредине у машины шар, на нем разные знаки. Женщина нажимает на клавиатуре знак, и шар поворачивается так, чтобы ударить по бумаге именно этим знаком. Она жестом руки приглашает меня, чтобы я вошел и сел на стул рядом с ней. Мне становится неудобно из-за того, что я босой. Женщина улыбается. Она достает из машинки лист, кладет его на стол перед собой.

— Время работает против вас, я знаю, — говорит она, — но здесь у нас особые условия. Здесь есть такие места, в которых вы сможете продержаться очень долго. Так долго, что время замучается работать против вас.

— Вы скажете, где это? — спрашиваю я.

— Недалеко, — отвечает она, — совсем недалеко. Теперь вам нужно туда, вниз. Она в больнице. За ней наблюдают врачи, все у нее хорошо. Она умный человек, знает, что и с вами все образуется. Вот подробное описание, как ее найти.

С этими словами она протягивает мне лист, который перед тем вытянула из пишущей машины.

Я хорошо понимаю, что нахожусь еще далеко от поверхности планеты, что тело женщины, протягивающей мне листок, не плотное, как и у меня теперь. На Стегирии мне не приходилось сталкиваться с такими явлениями.

Глава 56

Рассказ Марины Шульман. Багатяновский спуск

Так раньше называлось это место. От Большой Садовой спуск к Набережной. На Багатяновке открылась пивная… С тех пор переулок два раза переименовывали. Он стал Кировским, потом снова Багатяновским спуском. Пивная же столько раз за это время закрывалась и снова открывалась, что теперь уже трудно сказать, та ли это пивная, и, в конце концов, закрыли ее окончательно или все-таки потом опять открыли.

Двор, мощенный узкими маленькими камнями светло-серого цвета. Посредине двора чугунная колонка с насосом. Из нее и сейчас можно набрать воды, если энергично опустить рычаг вниз, это вечная колонка. Дверь на лестничную клетку еще до революции была сделана, солидно и красиво. Сохранились остатки какого-то орнамента, но ко времени, о котором рассказывала Марина Шульман, это уже был труп двери. Уже тогда.

Вещи, как и деревья, умирают стоя. Ну… кроме стульев, конечно. Вещи остаются живыми, пока человек сохраняет с ними контакт. Когда человек теряет этот контакт, перестает интересоваться вещью и, следовательно, заботиться о ней, она умирает. Люди часто не замечают этого, продолжают пользоваться мертвой вещью. Не понимая, какое действие это на них оказывает. Так и с этой дверью. Ее открывали, закрывали, она продолжала в какой-то степени защищать от холода, от резкого степного ветра. Но к ней, к ее состоянию все привыкли. К тому, что краска на ней потрескалась, дерево тоже высохло и потрескалось. Сама она слегка покосилась, бронзовая ручка почернела до такой степени, что даже потом, уже в девяностые годы не привлекла внимания ценителей всего, что можно открутить и продать.

Но пока еще это переулок Кировский. Багатяновским спуском по второму разу он еще не стал. Год этот во дворе запомнили хорошо, потому что в апреле тетя Шура сломала ногу. Она сломала ногу прямо в ванной, где поскользнулась на полу и упала. Об это много говорили соседи, обсуждали, как это так? «Не на работе, не в горах, не в бою, а, твою ж мать, просто у себя в ванной, где на пол была полита скользкая вода!» Воспоминание о тете Шуре на костылях, с ногой в гипсе, с папиросой в руках, на фоне палисадника, где растут красные гладиолусы, сразу отсылало жителей двора мыслями в год тысяча девятьсот семьдесят первый.

Три деревянные ступеньки. Покрашенные в темнокрасный цвет. Дверь налево. Там живет женщина, смуглая, маленькая, черноглазая, но не еврейка и не с Кавказа. У нее фамилия — Лебедева, живет небогато, и в квартире почти ничего нет. И она в церковь ходит, не боится. Значит не еврейка. Наверное, она армянка. Но всем двором решили, что если она всегда на праздники одна, то она не армянка. По-русски говорит нормально, без кавказского акцента. Культурная. Работает в архитектурном институте, учит чуть ли не рисованию. Дочка у нее, а от кого прижила, не говорит, да и папаша не показывается. Дочка вся в маму. Такая же маленькая, черненькая, Леной зовут.

А напротив, в пристройке с застекленным крыльцом живет тетя Маша. Что тетя Маша не еврейка, тут разговору нет. Работает техничкой в Доме культуры Судоремонтного завода. Она не только моет полы, но также открывает и закрывает занавес, запирает зал и ключи сдает на вахту. У тети Маши мальчик растет. Папа его как раз известный, живет в Таганроге, работает токарем, платит алименты, у него другая семья. Мальчик скрытный, мрачноватый. Но учится неплохо. Ходит с Леной в одну школу.

Однажды мальчик выходил с портфелем со двора. Его догнала Лена и сказала — помоги маме комод передвинуть. Мальчик удивился, никогда Лена его ни о чем не просила. Но сказал, что спешит в школу и хотел идти дальше. Тогда Лена сказала, что мама даст рубль. Рубль, ого! Комод оказался вообще не тяжелый. Передвинули его в минуту. Мальчик даже забеспокоился, что за такую ерунду целый рубль ему не дадут. Но тетя честно протянула два полтинника. Мальчик тихо сказал — «спасибо». «Тебе спасибо», — ответила тетя. Она была какая-то странная. Маленькая, ненамного больше самого мальчика. Не похожая на маму и на других теть, которых знал мальчик. А в чем отличие, этого мальчик не понимал. Два полтинника лежали в кулаке, положить их в карман было как-то неудобно.

И тут со двора раздался истошный крик. Мама мальчика, тетя Маша с выпученными глазами, без платка на голове промчалась мимо окна и выбежала со двора. Мальчик кинулся за ней, Лена и ее мама