Киксильвер - Дин Кунц

шланг выходил дальше и тянулся к спящему, подавая кислород в носовую канюлю. Поскольку никто из лежавших не выглядел измождённым болезнью, я заподозрил, что этот серый блок добавляет в поток кислорода дозированное количество седатива — чтобы гарантировать: каждый из этих людей останется без сознания, пока кто-нибудь не придёт и не перекроет баллоны.

И снова я услышал призрачные голоса — мучимые люди кричали откуда-то со дна бездны. Слов я разобрать не мог, но я мог чувствовать боль в этих криках. Если во мне и впрямь зарождалась зачаточная телепатическая восприимчивость, то, значит, слышал я подавленные, бессознательные мольбы этих одурманенных спящих.

Каждый из двенадцати, кто лежал без чувств в этой спальне, был азиатского происхождения; всем было по тридцать-сорок. За аркой виднелось нечто вроде большой общей ванной комнаты.

Спарки тихо сказал:

— Эммерих ещё до того, как ушёл в затворничество, наверняка много работал с Азией. Может, его компании и сейчас там работают.

Хотя шептать, казалось, не было нужды, Бриджет всё равно прошептала:

— Но он же не мог набрать столько последователей с другого конца света. Он не рекламирует культ.

С уверенностью провидицы Пантея сказала:

— Это не его аколиты. Это обученные работники с особыми навыками. Они поддерживают работу механики этого комплекса.

— Но почему им нужно спать вот так? — спросил я. — Они же не все страдают бессонницей.

Пантея сказала:

— Это не оплачиваемые работники. Возможно, когда-то здесь был квалифицированный штат — в те времена, когда Оазис был местом кутежа. Когда он стал тёмным, а потом ещё темнее, когда Эммерих сполз в разврат и сюда приезжали влиятельные сообщники за такими впечатлениями, которые пресловутому педофилу Джеффри Эпштейну могли бы показаться заманчивыми, — обеспечить персоналом такую операцию стало бы всё труднее. А теперь найти квалифицированных ремесленников и техников, готовых работать в этом омуте безумия, должно быть невозможно. Эти люди — рабы. Их нельзя оставлять бодрствующими, когда Эммерих и остальные спят. Они могут сбежать — или убить хозяев. Их укладывают, будят и держат под присмотром дети души или кто-то ещё.

Она подошла к ближайшей кровати и указала на собачий ошейник на горле спящего.

— У всех такие. Похоже, в основном это медная сетка, а вот небольшой отсек — вероятно, там дисковая батарея, микроволновый приёмник и механизм наказания. Думаю, дистанционным пультом можно дать болезненный разряд. Посмотри внимательно ему на горло. Рубцовая ткань.

Спарки не мог понять, как можно подчиняться такой пытке.

— Почему они не сорвут ошейники?

— Не могут, — сказала Пантея. — Похоже, здесь нет пряжки и нет застёжки. Эти ошейники подгоняют под каждого человека и потом намертво фиксируют обжимным инструментом.

Она коснулась лица спящего, закрыла глаза и долго стояла, слегка покачиваясь, словно могла перелистать страницы его памяти и прочитать их.

— Попробуешь сам срезать ошейник — тебя жестоко накажут. Сумеешь снять — тебя поймают прежде, чем ты успеешь сбежать, — и накажут почти до полного уничтожения.

Источник мерзкого, едкого запаха, который я сначала принял за запах смерти, теперь был понятен: вонь мочи и кала. Четверо или пятеро из спящих, не в силах подняться в туалет во время долгого дневного сна, обделались и теперь лежали в собственных нечистотах — и будут лежать так, пока их не разбудят и не прикажут самим за собой убрать.

Жестокость их рабства, регулярные унижения, которые им приходилось терпеть, вызвали у меня горячие слёзы — как ничто не вызывало с того обеда в кабинете сестры Терезы, когда мы ели выпечку из «Беллини», больше семи лет назад.

Если долг потребует убить Эммериха и тех, кто станет его защищать, — вот доказательство того, что такое убийство будет оправдано.

Оглядывая спящих работников, Бриджет сказала:

— Их каждый день долгие часы держат под седативами, они рабы, они постоянно под угрозой; стресс жизни в этом аду — они быстро изнашиваются, и умственно, и физически. Привычная анестезия опасна. Их наверняка постоянно приходится заменять.

Пантея сказала:

— Зарабатывая свои десятки миллиардов, Боди Эммерих обзавёлся друзьями и среди высших чиновников правительств по всему миру — часто таких же мизантропов и таких же презрирателей демократии, как он.

Ей не нужно было говорить больше. Мы и так могли всё сложить. В любой диктатуре, где граждан считают не более чем государственным скотом, найдутся руководители, которые с радостью набьют карманы миллионами от своего друга Боди — в обмен на то, что обеспечат его нужными ему ремесленниками и техниками. Привезти их в страну дипломатическими рейсами, где их имён нет в манифесте. Доставить в Оазис в машинах с дипломатическими номерами. Этим бедолагам не говорят, на какую судьбу их обрекают. Да и какая разница? Кто они такие, в конце концов, если не зверьё из общей массы, беспомощные плебеи, буржуазные мечтатели о подъёме, наивно верящие в банальности идеологии, которая делает вид, будто ценит их? Те, кто стоит выше них в политической пищевой цепи — будь то фашисты, коммунисты или верховные жрецы теократии, — обманывают их и используют без малейших угрызений совести, не испытывая большей неловкости, чем если бы они обманом выманили у курицы яйца или использовали молоток, чтобы забить гвоздь. Для тех, у кого нет совести, раскаяния не существует.

Я хотел освободить двенадцать спящих, но у нас не было ни времени, ни понимания, как безопасно снять с них ошейники, ни способа вывести их отсюда, не подняв тревогу. Оставался другой вариант: спасти их, убив тех, кто использовал их и ломал. Убийство — акт тяжкого беззакония: отнять жизнь у невиновного или у того, чьи преступления не заслуживают уничтожения. Лишение жизни — праведное отнятие жизни: как солдат, действующий по законам войны; как полицейский, который стреляет в мужа-тирана, порезавшего жену и тем же лезвием угрожавшего ребёнку, которого они зачали; как домовладелец, который расстреливает вооружённого взломщика прежде, чем тот расстреляет его. После того, что я здесь увидел, я был готов стать стражем. У меня всё ещё не было перевода для aluf shel halakha или Legis naturalis propugnator, но в сердце моём понятие уже сложилось — и границы моего мандата стали ясны.

Без нужды что-либо обсуждать Бриджет, Спарки, Пантея и я — и Уинстон — пришли к одному и тому же убеждению и к одинаковой, острой жажде действовать. Нам не нужно было быть ясновидящими, чтобы знать: в этом оазисе нарциссизма и разврата, где ненавидели все добродетели, мы найдём ужасы хуже, чем эти спящие.

По