Киксильвер - Дин Кунц

пять тысяч долларов наличными. Ему был семьдесят один, он был, что называется, неравнодушен к спиртному, верил в самые разные теории заговора и уверял, что видел НЛО восемнадцать раз, но работу сделал хорошо.

История об Оазисе разлетелась по всему миру, вдвое подняв рейтинги кабельных каналов, которые процветали на превращении скандалов — и без того почти невероятно скандальных — в сенсации. Некоторых из порочных гостей Оазиса СМИ заклеймили и уничтожили, но других, столь же злых, яростно защищали, несмотря на лавины доказательств. Как всегда в эти странные времена, правосудие срывали так же часто, как и вершили, и кое-кто из самых мерзких виновников сумел превратиться сначала в жертв, а потом и в мучеников; подозреваю, что через несколько лет некоторых станут считать героями.

Пантея, Бриджет, Спарки, Уинстон и я по-прежнему в розыске у ISA. Мы живём в бегах — фигурально выражаясь. На деле это скорее неторопливая прогулка, иногда ускоренная ходьба, потому что наши способности всё крепнут. Мы пользуемся множеством имён и меняем внешность тонко, но ловко.

Но ещё полезнее, чем маскировка, — дар, который развили трое из нас и который мы называем проекцией личности. Фокус похож на тот, что используют Нихилим. Если я хочу, чтобы меня видели пятидесятилетним — пухлым и лысеющим, — я проецирую этот образ, и меня так и воспринимают. Вчера Бриджет была ведьминской старухой с бородавкой на носу, а Пантея сходила за татуированную байкерскую девчонку. Эту силу можно распространять и на нашу свиту, которая, разумеется, состоит лишь из Спарки и нашего пса-спутника. Уинстон может сойти за любую породу, какую мы ему подумаем, но кота из него мы ещё ни разу не сделали.

Я уже не тот беззаботный Куинн Киксильвер, каким был, когда писал для журнала Arizona!, боялся многоэтажных парковок и фантазировал, будто мой отец — мафиозный босс, а мать — бывшая супермодель, теперь обезображенная и живущая с мешком на голове. И мне нормально — не быть тем парнем, потому что тогда я никого не любил, а сейчас люблю. Тогда у меня не было семьи, а теперь есть — пусть и необычная.

И цели у меня тогда тоже не было — разве что стать романистом. Я почти уверен, что быть романистом мне бы не понравилось. Раньше я думал, что писатель-романист способен изменить мир. Возможно, кому-то это удаётся, но, возможно, они столь же часто влияют на него к худшему, а не к лучшему. В конце концов, они тоже люди.

Сейчас миру нужнее спасение, чем перемены. И мы делаем что можем: выслеживаем Нихилимов и, когда удаётся, уничтожаем их — отряд охотников на вампиров, которому не нужны ни чеснок, ни привычные деревянные колья.

Несмотря на то что Бриджет и Пантея предвидели трагедию, пока что мы все выжили.

Пожалуй, самая большая разница между прежним мной и нынешним — злость. В старые времена она почти не тревожила меня. Теперь она способна вцепиться когтями по-настоящему глубоко, и я должен следить, чтобы праведный гнев не оборачивался чем-то более тёмным. Я понимаю, почему мир устроен именно так: у нас должна быть свобода воли, мы должны быть больше, чем муравьи, и мы обязаны знать зло, если хотим знать и добро. Но иногда ночами мне не даёт уснуть уверенность: даже если бы Нихилим не существовало, зло расцветало бы ничуть не меньше, чем сейчас. Слишком многие жаждут власти над другими — их разум становится автономной зоной, куда не допускают никаких истин, кроме собственных убеждений, — и пусть немногие когда-нибудь обретут богатство и силу Боди Эммериха, в погоне за этим они сведут себя с ума. Моя злость должна навсегда оставаться щитом, а не оружием. Любовь — единственный деревянный кол, способный изменить злое сердце; мы должны точить его и держать наготове во имя тех, кого потеряли, — таких, как Литтон Ормонд и Энни Пайпер. Злость и действия, которые она подталкивает совершать, должны быть оставлены для тех, чьи сердца не отступят от идолопоклонства перед властью. Как странен мир и вся жизнь в нём. Как странен я. И как ещё страннее — таинственно, чудесно, — что вообще есть мир, есть я, есть ты.