Киксильвер - Дин Кунц

— Нихилим, — сказал я.

Он нахмурился.

— Простите?

Я изо всех сил старался удержать голос лёгким, чтобы казаться просто любопытным, а не допрашивающим.

— Ваши полевые агенты, ваши скауты, те, кто находит людей для Особого отбора и приводит их к вам… это Нихилим?

— Я не знаком с этим словом.

— Ну… я имею в виду: вы знаете настоящие имена этих скаутов? Вы проверяете их прошлое? Как вы можете уверенно проверить человека, которому поручаете похищение?

Он нахмурился ещё сильнее.

— Они доказывают свою ценность и получают награду. В некоторых профессиях, понимаете, резюме и рекомендательные письма не в интересах ни работника, ни работодателя.

Я улыбнулся, кивнул.

— Да, конечно… выкрасть такую вкусную вещицу, как Камилла, не оставить ни малейшего следа, по которому можно было бы пойти, увести тех, кто о ней заботился, исключительно в тупики — для этого скаутам нужна огромная сноровка. Доверие между вами и ними должно быть взаимным, вне всяких сомнений. Послушайте, мистер Эммерих, я хочу быть с Камиллой.

Отойдя от подиума — будто собираясь проводить нас к ней, — он вместо этого поднял обе руки ладонями ко мне в жесте «ничего не выйдет».

— Сожалею, но это невозможно. Зато мы можем посмотреть остальных — любой из них удовлетворит вас так же верно, как удовлетворила бы она.

— Но почему не Камилла?

Он пожал плечами и покачал головой.

— Такова природа желания: иногда оно становится всепоглощающим, всеповелительным и требует удовлетворения даже ценой больших затрат. В случае с Камиллой недавнему посетителю пришлось компенсировать Оазису пятьсот тысяч долларов за своё удовольствие. Мужик — всего лишь мужик, но та, что достаточно особенная для Особого отбора, не может быть просто списана, как диванная подушка, испачканная пролитым вином.

Я стоял оцепенев, не в силах двинуться, но мог думать и чувствовать. Я чувствовал слишком много — и всё слишком остро. Сердце гоняло по мне не только кровь: оно гоняло тьму, какой я прежде не знал — не грязную жижу депрессии, а чёрный туман ярости.

— Она мертва?

— Чрезмерно страстный посетитель знал цену ещё до того, как совершил дело. Он не считал, что на него надавили. Мы чтим уровень наших гостей и никогда не пользуемся ими.

— Полмиллиона долларов, — сказал я. — Вот столько здесь стоит жизнь?

— Она стоила бы дороже, будь ей двадцать, а не двадцать восемь, и если бы она не прожила здесь уже шесть лет. Её использовали с большой пользой — а впереди оставалось уже меньше.

Годы Эммериха в Оазисе, долгие погружения в Путь сделали его настолько тупым, что, когда испарилось нравственное чувство, испарился и инстинкт самосохранения. Его ни разу не наказали за чудовищные преступления; он переопределил их как добродетели и был вознаграждён — бесконечно, удовольствием — за них. Он больше не умел испытывать вину и не был способен на реакцию «бей или беги».

— Она стоила больше. Намного больше, — сказал я. — Я бы сделал что угодно, лишь бы она осталась жива.

Эммерих сказал:

— Ну… ценность — в глазах смотрящего. Есть важные посетители, которые будут очень недовольны, если впредь не увидят её среди Отбора. Но скауты уже заняты поисками. И в конце концов, как я говорил, даже самый желанный Мужик — всё равно не больше чем Мужик. Найдётся другой, который вызывает экстремальное желание. И не один. Дюжина. Потом будет сделан выбор. А пока, уверяю вас, есть и другие — они принесут вам удовлетворение столь сильное, столь полное, что это превзойдёт ваши самые смелые мечты.

Я не видел смысла говорить ему, что он — зло, и что глубина этого зла сделала его безумцем, таким же сумасшедшим, как любой человек за всю историю. Он верил, что превзошёл человеческую природу, и в этом заблуждении уже наполовину подходил к солипсизму — странной убеждённости, что реален только он один, а все остальные люди — лишь плоды его воображения или эйдолоны, проецируемые в Оазис какой-то высшей силой, чтобы служить ему, как он пожелает. Его нельзя было ни пристыдить, ни даже смирить словами. Самые жестокие угрозы не могли его встревожить. Нож у горла был бы для него лишь возможностью доказать собственную неуязвимость: ведь никакой жалкий металлический инструмент не способен пролить кровь божка.

Я был поборником закона (aluf shel halakha), хранителем естественного права (Legis naturalis propugnator). Я никогда не просил себе ужасной роли бича. Но я не мог просто отстегнуть значок с рубашки и уйти: он был приколот к моему сердцу. Не заботясь о том, что звук разнесётся далеко в этом крепком и хорошо изолированном здании, я трижды выстрелил в Боди Эммериха. Пули сделали с ним то, что пули делают с любым.

| 35 |

В круглом вестибюле с позолоченным, инкрустированным сапфирами потолком и с хитроумными хрустальными стенами преломлённый свет рассыпался призмами и ложился на нашу кожу радугами.

Пантея обошла сканер отпечатков и положила ладонь на дверь в крыло, где держали Особые подборки. Электронный замок отпустил — дверь открылась.

Коридор, менее роскошный, чем те, по которым мы проходили раньше, обслуживал двенадцать небольших люксов, каждый — с крепкой дверью и электронным замком. Здесь мы обнаружили, что Бриджет и я теперь тоже можем распахивать их настежь, как это делала Пантея, и нам не нужно произносить «Сезам, откройся».

Наши способности созревали, чтобы мы смогли выполнить задачу, поставленную перед нами. Я был взволнован — и одновременно насторожен, потому что пути назад к тому Куинну, каким я был, уже не существовало, стоит нам до конца стать тем, во что мы становились.

Теперь, когда Энни Пайпер была мертва, в этих комнатах находились шесть женщин и трое мужчин. Сначала они выходили с опаской, уверенные, что их вызывают в люксы посетителей, чьи желания могут включать унижение или физическую боль. До наступления ночи они были приучены держаться наготове, чтобы ими могли воспользоваться посетители или Боди Эммерих — возможно, и безжалостные врачи, жившие в этом месте, и кто-то ещё. Все они были одеты скромно и в белое — чтобы лучше изображать чистоту и невинность, которые особенно распаляли тех, кто приезжал в эту далёкую выгребную яму порока, чтобы издеваться над ними.

Как и обещал Эммерих, они были неестественно прекрасны — но не в дерзком, похотливом смысле. Неземные. Элегантные. Ни одна не выглядела болезненно худой или хрупкой,