Совесть животного - Франк Тилье

Франк Тилье

Совесть животного  

Franck Thilliez

CONSCIENCE ANIMALE  

Перевод Колыжихин А. ака Kolyzh (сентябрь-октябрь'2025)

Глава 1 – В лесу

1

Уоррен даже не обернулся. Он бежал, или, вернее, пытался бежать, не отрывая своих черных как смоль глаз от струйки коричневого дыма, который поднимался и без труда улетучивался из этого кладбища ужасных платанов и устрашающих вязов. Хижина, должно быть, была уже недалеко. Низкий и густой туман окутывал сучковатые ветви, пробирался между стволами и стекал густыми полосами к его ногам, лишая его всякого представления о расстоянии. На этот раз ему нельзя было упасть, потому что, очевидно, они больше не промахнутся и будут мучить его на месте, без колебаний и угрызений совести, наслаждаясь зрелищем.

С каждым шагом в этом одностороннем лабиринте он все больше увязал в глине, мучимый болью в босой ноге и ударами по лицу. Не спрашивая его мнения, кремнем на подошве его стопы была вырезана улыбка больного клоуна. Ядовитая подпись оказалась именно в той полой части, где кожа нежная и готова раскрыться, как спелая дыня под солнцем Пармы. Он почувствовал, как рана треснула, и запах свежей крови, парящей над испачканными листьями, они почувствуют наверняка. Сколько их преследует его? А что стало с остальными? Эти выстрелы... Вероятно, смерть... Оторванные ноги, десятки выложенных в ряд сердец с именами, подписанными на каждом мышце... Все вернулось к нему в памяти, в суровой реальности. Птица... старик в рубиновом свитере... карлик с кривыми ногами... Гвиана... Теперь он все понял, но будет ли у него возможность объяснить это остальному миру, чтобы остановить это бедствие?

Если сегодня их было около пятидесяти, то сколько их будет завтра, сто, а потом тысяча? Даже если ему удалось оторваться от них, теперь его шансы таяли быстрее, чем айсберг, упавший посреди Сахары. Они были ничтожны, ничтожно малы... Нет!

Он постарается догнать этот адский столб дыма, который не становился меньше! Сжимая левую руку сильнее, он наслаждался теплом, исходящим от кольца, которое питало его мужеством и упорством. Он не отпустит его, никогда, даже если они догонят его и замучают с привычной жестокостью. Ради нее, ради них, ради их памяти он будет держаться до конца. Слеза застыла на краю его потрескавшихся губ, другая скатилась по высохшей щеке и утонула в черных комках перегноя.

Наконец, внизу, уютно устроившись на дне грязной впадины глубиной в четыре этажа, появилась хижина спасения. Добираться до нее было мучительным испытанием. Он наклонился вперед, прижавшись животом к длинному выпуклому камню, покрытому лишайником, который возвышался над домиком. Мох на его куртке приобрел зеленоватый оттенок, который гармонировал с брызгами грязи и кровавыми пятнами. Склон, сформированный гневом Земли, был крутым и каменистым, поэтому спускаться в этот крутой коридор, испещренный тонким острым сланцем, без прочной обуви было равносильно самоубийству. Он заметил зловещие деревья, которые росли прямые, как могилы, и странным образом были такими же высокими, как те, что окаймляли кратер, и за которые он мог бы ухватиться в случае падения. Загнанный в угол и измученный, он предпочел выбрать кратчайший путь, даже если это стоило ему части его тела. Поэтому, прежде чем спуститься, он взял камень в форме булавы, а затем бросил его, как гранату, чтобы проверить твердость почвы. Камень скатился вниз, увлекая за собой лавину обломков и гнилых веток с глухим грохотом водопада. Кальцит и меловая пыль, поднятые обвалом, окрасили влажные мертвые листья тонким белесым слоем, превратив их в скользкий и практически непроходимый ковер. Нет, этот вариант граничил с безумием, не с такой травмой ноги. Он посмотрел на другую сторону котловины, прищурив глаза, на расстоянии добрых ста метров напротив. Рельеф казался более пологим, а более плотная растительность позволяла предположить отсутствие камней. Он сосредоточил свое внимание на углублении, цвет которого был значительно темнее.

Извилистый туман, который вырывался из него и стекал к подножию шале, убедил его, что туда ведет грунтовая дорога. Испытывая невыносимую боль, он в последний раз помассировал ногу, вытащил из нее как можно больше шипов, а затем погрузился в кустарник, который закрывался за его спиной, как театральный занавес. Между уродливыми стволами пробивались робкие лучи солнца, острые осколки стекла, рассыпаясь звездочками, которые ранили ему лицо. Свет, пробивавшийся сквозь верхушки деревьев, подтверждал, что новое осеннее утро тихо наступало. Его часы по-прежнему показывали 4:15, время, когда его челюсть вкусила асфальт. Разбитый циферблат и погнутая стрелка больше не имели ничего общего с тем шиком, который излучала эта драгоценность, когда его дети подарили ему на тридцать восьмой день рождения. Он помнил, что был на два месяца моложе и наслаждался последними беззаботными днями в тишине радостного позднего сезона...

2

Странно, но в то утро ни одна душа, казалось, не беспокоилась о том, что возраст, тяжелее камня Сизифа, давил на его плечи и вызывал воображаемую боль в спине.

Ни Бет (Элизабет), ни дети не напевали волшебную фразу, а он, как и каждый год, ждал «С днем рождения! » при его торжественном входе в кухню. Пораженный фобией старения, он считал такие дни, которые для других были синонимом счастья, настоящим мучением. Бет готовила ему обед, а Тим и Том, прижавшись к столу, громко закидывали кукурузные хлопья в рот. Даже Пепси, свернувшись у своей ротанговой корзины, дразнил его одним хитрым глазом, тихонько гавкая: - Видел, старик, тебе добавили еще год, а они даже не заметили, разве это не несправедливо? » Это подмигивание английского кокера с озорным личиком заставило его улыбнуться про себя. Краткое «Доброе утро, папа» от ангелочков, окрашенное молочным оттенком, пыталось ласково прозвучать в его ушах, но слова утонули в глиняных мисках из Мустье.

Бет поцеловала его своим ежедневным озорным поцелуем, подала ему его любимое блюдо, заимствованное из американской культуры, а затем, легкая и нарядная, улетела одевать малышей. Будучи всего лишь семилетними, близнецы, вполне законно, могли забыть об этом столь особенном празднике, но как она посмела? Ее жена, ее возлюбленная, ее подруга? Если даже она не проявила эту деликатную заботу, то кто же тогда? Конечно, не коллеги по офису, эти чужие люди... Он отпустил свои мысли, отягощенные с самого утра каскадом вопросов без ответов, прежде чем решиться с аппетитом приступить к еде. Запах жареного бекона поднялся по лестнице, оставляя за собой след