Село - София Фиялова

София Фиялова

Село

Много месяцев назад

Было тихо. Настолько, что можно было уловить, как с самой границы села ещё тянулся в воздухе глухой гул замершего колокола — даже не отзвук меди, а отголосок израненной памяти.

Много лет назад он звонил каждый день — ясно и заливисто — приглашая на службу и призывая радоваться, когда приходила пора очередного праздника. Тогда он впускал в людские сердца надежду и солнечный свет. А теперь — почти всегда молчал, и если решался подать голос, то в нём не было ни капли прежней весёлости. Только предупреждение.

Пожилая женщина сидела у окна, низко склонив голову, и подслеповато вглядывалась в густую темноту: фонари не горели, ни одно соседское окно не роняло на землю узкой полоски света. Казалось, кто-то поставил на село перевёрнутый чугунный горшок и придавил его, запечатав внутри ночь, дома и её саму.

Где-то там, за пределами этой скорлупы, сейчас гуляли люди, упрямо тянули вечерние игры дети, смиренно переговаривались телевизоры и радио, мерцали огни городов, посёлков, деревень и других сёл. Свободных. Живых.

А здесь — чёрная пустота, сжатая и плотная, как ткань, которой укрывают покойников. И только иногда за внешней стеной рождался тихий, густой, как мокрый кашель, выдох, а за ним — мягкий, крадущийся шаг, от которого в животе холодком отзывалось понимание: они рядом.

Приношение он в этот день не взял, и теперь в самом тёмном углу дома стояли миска с зачерствевшим хлебом и крынка с молоком, которое наверняка уже начало киснуть. Когда-то она бы сделала из него творог — не потому, что хотела, а потому, что жизнь требовала. Но теперь… Теперь это был знак. Приношение не принято. А значит, ждать больше нечего. Терпеть — тем более.

Она поднялась медленно, будто оживляя в себе весь пройденный путь. Накинула серый, обвисший платок, запахнула вытертую телогрейку, хотя знала — там, куда идёт, не холодно. Она давно уже не чувствовала ни холода, ни тепла, ни радости. Они высосали всё, оставив только самое ценное для них. То, чего у неё уже недоставало сил им предоставлять.

Входная дверь хлопнула — лениво, почти вежливо, — и ночь приняла её в свои пахнущие осенью объятья.

Она слышала их. Они шли за ней, но не рядом: по обочинам, за углами домов, в тенях. Не торопили, не подталкивали. А если бы подошли вплотную — что тогда? Она даже не пыталась додумывать. Что могла — уже давно предположила, проанализировала, отвергла и приняла, а сейчас мысли казались лишними: оставалось только шагать.

Когда она сворачивала из двора направо, краем глаза увидела, как блеснула в мерцании луны гладь пруда — мирная, если не вглядываться. А вглядываться больше не хотелось — зачем? Чего она там за столько лет ещё не разглядела?

Колокол вновь ударил: сначала один раз, а потом ещё и ещё — быстрее, гулче, надрывнее. Так, что казалось — не он это звонит, а сама земля, уставшая видеть то, что творилось на ней все эти долгие годы. Не так он звучал раньше. Даже в минуту скорби.

Она чувствовала, как с возвышающейся на холме за её спиной колокольни на неё уставились два перепуганных до смерти глаза, не понимающих и одновременно прекрасно понимающих, что она собралась сделать. Помимо невидимого в ночи звонаря, в неё наверняка упирались взгляды ещё двоих людей, выглянувших из-за штор, из-за мутных стёкол окон. Но не скрипнула доска, не отворилась дверь, не разрезал полночную тишину голос. Тоже смирились. Ну и пусть. И чёрт с ними.

Дома медленно проплывали мимо тёмными осколками прежней жизни, но рассматривать их у неё не было мочи. Она знала, что увидит, если решит оглядеться или обернуться. Они будут вокруг неё — наблюдать, но не трогать. Им и самим, сволочам, интересно. Так ведь ещё никто не делал. Никогда.

Колокол зашёлся в истерическом вопле, умоляя её вернуться за крепкий засов, где можно было сидеть, уткнувшись в ладони, и делать вид, что за окном — просто ночь. Но пруд давно канул в темноту, улица иссякла, и грунтовка, сжавшись до узкой, утоптанной ленты, начала спускаться к чёрной кромке леса, где земля становилась мягче, а воздух — плотнее и тяжелее.

Деревья, уже почти обнажённые, встретили её мёртвой тишиной, от которой заныло в висках — шаги следовавших за ней затихли на опушке. Колокол, спотыкаясь, глох: лес, вставая непроницаемой стеной между ней и селом, зажимал в своей коре звуки. И в этом безмолвии она впервые за много лет услышала собственное сердце — ровное, стучащее без паники, как у человека, которому больше нечего терять.

Когда сосна с двойным стволом встретилась ей в третий раз, она поняла: началось. Память вспыхнула на короткий миг: лето, она ещё молодая, с детьми... Они собирали грибы и смеялись, шутили, что это дерево похоже на сестёр, обнявшихся от страха. Тогда она не думала, что лес может быть живым. А теперь знала.

Лес стал плотнее, тропа — едва различимой; редкие листья, что ещё цеплялись за ветви, зашумели. Ветви закачались, а от внезапного вихря дышать стало труднее. Какой ветер в таких местах? Тут и кроны густые, и деревья стоят плотно, едва не обнявшись и не пропуская под свои ветви ни воздух, ни слабое подмигивание звёзд. Придумает же.

Где-то справа захохотало — зло, протяжно и так громко, что она едва подавила желание закрыть уши руками, как в те ночи, когда она лежала без сна, слушая, как кто-то тихо шуршит за дверью. Но она только сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не оглянулась, не сменила направления, не позволила ни телу, ни лицу дрогнуть. Потому что ей было предельно ясно: поворот головы — это признание их власти.

Запах леса тоже изменился: на место свежести хвои пришла прелая вонь — такая, как если бы под ногами лежала не подстилка из листьев, а стянутая со скотины шкура, оставленная гнить в зной.

Потом её толкнуло в правый бок. Через несколько шагов — в левый. Она слышала его, чувствовала, как он обходит её, оглядывает, скрываясь при этом в черноте ночи. Он знал, что она не побежит, а потому смаковал этот момент.

Когда сосна с двойным стволом появилась перед ней в четвёртый раз, она поняла, что круг замкнулся. И