Акху - Зеев Дровален

Зеев Дровален

Акху

Глава

«Когда мне было 6 или 7 лет, меня постоянно мучил своеобразный повторяющийся кошмар, в котором чудовищная раса существ хватали меня за живот и несли через бесконечные лиги черных просторов над башнями мертвых и ужасных городов.»

Говард Филлипс Лавкрафт, письмо Вирджилу Финли от 24 октября 1936 года

Было уже около половины одиннадцатого. Через приоткрытую дверь сырым сквозняком сочились сумерки. Резкий свет от круглой лампы на потолке заливал внутренности гаража неприятным холодным сиянием, от чего в голову невольно приходили мысли о морге. Сверкающий металлом стол только усиливал это мрачное впечатление.

И хотя, инструменты были не хирургические, а слесарные, лежали они в безупречном порядке, словно скальпели, ножницы и пилы под рукой опытного патологоанатома.

Константину Петровичу гараж представлялся вовсе не моргом. Для него это была операционная. И в этой операционной уже который год реанимировался старый четыреста двенадцатый «Москвич».

— Ну что, Петрович? Что там на этот раз? — интересовался сосед.

Под вечер каждой пятницы он неизменно заглядывал в гостеприимно открытую дверь.

— Вскрытие покажет, — важно отвечал Константин Петрович, вытирая руки ветошью.

— Мастер ты, Петрович, — восхищался сосед и, подмигнув, добавлял. — Ну что, по маленькой?

Через минуту небольшой верстак уже застилали газетой, гость извлекал из кармана бутылочку, хозяин — из сумки нехитрую закусочку, и круглая лампа под потолком светила уже не так неприветливо. С настенного календаря за 1980 год тепло улыбался олимпийский мишка с кольцами на пузе, сосед нес какую-то чепуху, и торопиться было совершенно некуда. Это была традиционная «гаражная» пятница.

Сегодня тоже была пятница, но соседа Петрович не ждал.

Соседа нашли мертвым два дня назад.

И нашли, как бы это сказать… не всего.

От гаражей к жилым пятиэтажкам вела местами утоптанная, местами посыпанная гравием тропинка. Она проходила через небольшой запущенный парк. Когда-то здесь были прогулочные дорожки, киоски с газировкой и даже фонтан в центре. Сейчас киосков не осталось — их растащили на доски и фанеру, облупившийся и потрескавшийся фонтан зарос крапивой, а прогулочные дорожки можно было едва различить среди одичавшей сирени.

Вот здесь, в фонтане, в его давно высохшем бассейне, соседа и нашли. Верхнюю часть тела.

Милиция оцепила место происшествия и никого туда не пускала. Говорят, в поисках нижней части тела кинологи с собакой целый день рыскали по парку. Заглядывали под каждый куст, обнюхивали каждый корень, но так ничего и не нашли.

Ходили слухи, что даже приезжал какой-то следователь из центра. Но он тоже ничего не нашел.

Вот такие дела.

Константин Петрович печально посмотрел на сверкающий никелированным бампером «Москвич», на приоткрытую дверь гаража, в которую сосед уже никогда не заглянет, вздохнул, извлек из сумки нехитрую закуску и бутылку «Столичной».

Хорошего человека нужно помянуть.

Помянул, закусил килькой в томатном соусе, потом еще раз помянул и еще раз закусил.

Третий раз помянуть Константин Петрович уже не успел.

Лампа над головой загудела, замигала и погасла. В наступившей темноте нечто холодное и скользкое обвило кисть правой руки. Затем это «нечто» рвануло так, что плечо выскочило из сустава, и потащило кричащего от ужаса и боли Константина Петровича куда-то вниз, под дно его четыреста двенадцатого «Москвича».

Сережка проснулся от ощущения невыносимого горя и заплакал.

На плач отворилась дверь, и послышался усталый мамин голос — такой, каким он бывал по вечерам, когда она укладывала Сережку спать пораньше, а сама потом долго сидела на кухне за закрытой дверью.

— Сережка, спи давай! Большой уже! — мамин язык слегка заплетался, поэтому вместо «большой» у нее получилось что-то похожее на «больной». — Маме надо отдохнуть. Спи…

Из открытой двери повеяло запахом уколов. Так обычно пахла ватка, которой врач натирал Сережкину руку, прежде чем воткнуть в нее иглу шприца.

Сережка замер, затаив дыхание. Пусть мама подумает, что он опять засыпает.

И он заснул, поджав под одеялом коленки и прижимаясь мокрой щекой к своей любимой игрушке.

Во сне Сережка снова летал.

Утро было яркое, солнечное. Тюлевые занавески на окне чуть колыхались от свежего летнего ветерка, и воспоминаний о ночном сне не осталось.

Сережка с удовольствием позавтракал большим ломтем белого батона с малиновым вареньем, запил его чаем и отпросился у бабушки во двор погулять.

Во дворе, у скрипучей карусели, уже собрались соседские мальчишки во главе с Ржавым Ленькой.

На самом деле Ленька не был ржавым — он был рыжим. А еще он был задирой, умел ходить на руках и далеко, звонко плевать сквозь щель между передними зубами.

Сережкин брат Колька тоже был задирой, тоже умел ходить на руках, но вот плевать так, как Ленька, не мог — щели между зубами у него не было. Зато он мог свистеть, засунув два пальца в рот.

А еще Ленька Ржавый был горазд на всякие подвиги. На стройку залезть в выходной день, да в вагончике строителей по карманам спецовок пошарить. В окно надоедливому дворнику Митяю камнем засадить. Бездомную кошку на пустыре привязать к кресту из палок и сжечь заживо.

Причем делал это не сам, а в качестве проверки на «слабо» подначивал младших.

Помнится, из-за кошки брат Колька сильно подрался с Ржавым, расквасил ему нос и выбил передний зуб.

Мать Леньки тогда ходила жаловаться Колькиным родителям.

Кольку наказали за безобразную драку, грозились поставить на учет в детскую комнату милиции. Про кошку никто и не вспомнил.

Но было это давно, еще прошлым летом. Теперь бывшие приятели снова помирились, но некоторый холодок и напряжение в отношениях остались. И сказывался этот «холодок» в основном на Сережке. Особенно когда брата не было рядом.

Сейчас Кольки рядом не было — его сослали в пионерский лагерь. Именно сослали, потому что лагерь старший брат терпеть не мог и рассказывал о нем страшным шепотом жуткие истории.

Например, про то, что там заставляют ходить строем. Или как один