Акху - Зеев Дровален

Или про то, как ночью из красного пятна на стене спальни выходила женщина, окутанная окровавленным саваном, и всех, кто не спал, утаскивала за собой в красное пятно и там пожирала вместе с костями.

А еще про Черную Руку, Гроб на семи колесиках и Синие Ноги.

Сережка слушал эти рассказы, замирая от ужаса, и думал о том, что никогда-никогда в жизни не позволит себя услать в этот страшный лагерь.

Наверное, тогда ему и стали сниться кошмары. В них его кто-то хватал, кто-то тащил, кто-то душил. Подробностей Сережка не помнил, но каждый раз просыпался в слезах и мокрый от пота. А иногда даже писался в постель, что вызывало колкие насмешки брата и усталое беспокойство мамы.

Все прекратилось, когда он нашел Акху.

Мальчишки у карусели что-то бурно обсуждали. Вернее, говорил один — Андрюха по прозвищу Бульбулятор. От возбуждения он раскраснелся, хватал ртом воздух, и от этого понять его было совсем невозможно.

— К-крофи-ш-ши п-пов-ш-шему г-гаражу! Н-на поток-к-ке даш-ш-ше! В-в-вот т-т-такое п-п-пятно! — Бульбулятор раскинул пухлые руки во всю ширину, демонстрируя размер пятна. — Рук-к-ка от-т-торванная! Н-н-на п-пороге! Г-г-голова из п-под М-моск-к-вича с-с-смотрит!

— Ты можешь заикаться помедленнее?! — раздраженно сплюнул Ржавый. — Какая рука? В каком гараже?

Андрюха на секунду перевел дух, собрался с силами и вдруг выпалил очередью, почти внятно:

— П-петрович! В г-гараже! М-мертвый!

— Кто сказал? — Ленька Ржавый недоверчиво прищурился.

— В-вараксин!

Сережка, затаив дыхание, слушал подробности, которые Бульбулятор выдавал мелкими порциями, хватая ртом воздух и прерываясь, чтобы вытереть нос и отдышаться.

Из его рассказа выходило так.

Дед Вараксин из второго подъезда ни свет ни заря собрался за грибами. Выкатил из своего гаража «Урал» с коляской и даже уже его завел, как заметил, что дверь в гараж Петровича приоткрыта.

Дед не очень-то ладил с Петровичем, но открытая дверь — это непорядок. А непорядка Вараксин, как бывший военный, не любил.

Несколько раз он постучал, затем пару раз позвал:

— Эй, Петрович!

Потом подождал немного и только после этого решил войти.

В гараже было темно, на полу что-то разлито, валялось какое-то битое стекло…

— Эй, Петрович! — еще раз позвал дед Вараксин. — Ты здесь?

Петрович был здесь.

В свете чиркнувшей спички было видно, что он спрятался под своим «Москвичом» и выглядывает из-за заднего колеса.

— Ты чего там? — дед почувствовал неладное и наступил на что-то мягкое.

Спичка высветила на мокром цементном полу руку.

Рука была в рукаве от клетчатой рубашки Петровича. Вот только Петрович под «Москвичом», а рука почему-то здесь. Вот она, в какой-то темной луже…

Спичка обожгла пальцы.

Дед охнул и бросился вон.

Телефон-автомат у ворот гаражей не работал. И дед, совсем забыв про свой мотоцикл, побежал вдоль Садовой улицы к аптеке на перекрестке. Из автомата у аптеки и позвонил в милицию.

— Врешь! — прищурился Ржавый.

— Г-гадом буду! — обиделся Бульбулятор. — В-вараксин отцу рассказал! Я п-подслушал!

Ржавый звонко «цыкнул» сквозь зубы. С тех пор, как Сережкин брат выбил ему передний зуб, плевать получалось особенно лихо.

— Кто со мной в гаражи? — Ленька обвел пацанов вызывающим взглядом. — Кто не «сыкло»?

Идти в гаражи было жутковато, но «сыклом» быть никто не хотел.

Сережка тоже не хотел. Он оглянулся на окна — не смотрит ли бабушка? — и решительно шагнул вперед.

— А ты-то куда? — Ржавый наконец соизволил заметить Сережкино присутствие. — Я же сказал: кто не «сыкло»!

Словно ледяной водой окатило. Или кипятком. Не разобрать. В глазах поплыли круги, стало не хватать воздуха.

«Колька! Гад! Еще брат называется! Значит, рассказал всем, что Сережка писается в кровать после своих кошмаров!»

— Да ты уже обоссался! Смотри, пацаны! Обоссался! — громко заржал Ржавый, и остальные с готовностью заржали вместе с ним.

Сережка испуганно потрогал штаны. Они были сухими.

Ржавый заржал еще громче.

— Вали домой, «сыкло»! Брата здесь нет, присматривать за тобой некому.

С раздраженным скрипом распахнулось окно на первом этаже, и в темном проеме появилось заспанное лицо Ленькиного отца.

— Вы что ржете, как кони?! А ну пошли со двора!

Ржавый смолк и даже сжался как-то.

— Ладно, бать! — крикнул он в уже опустевший проем окна.

Затем зло зыркнул на мальчишек, «цыкнул» сквозь зубы себе под ноги и повелительно махнул рукой.

— За мной, кто не «сыкло»!

И, не оглядываясь, зашагал к парку, через который шел кратчайший путь к гаражам.

Кто-то из мальчишек побежал за ним сразу, кто-то — чуть помедлив и переглядываясь между собой. Но в итоге ушли все. Они же не «сыкло».

Сережка остался стоять один в опустевшем дворе, борясь с накатившей на него обидой на брата, со слезами и злостью на Леньку Ржавого.

Он чувствовал себя таким маленьким, одиноким и беззащитным, что хотелось тут же либо провалиться под землю, либо убежать и спрятаться где-нибудь, где его никто никогда не найдет! Ни гад Ржавый, ни предатель Колька, ни мальчишки, ни даже мама. Никто!

И Сережка поплелся домой. Бабушка гремела на кухне посудой, и его прихода не заметила. Лучшим убежищем в такие часы был шкаф. Там, в спасительном полумраке между маминой шубой и папиным пальто, Сережка и устроился, прижимая к груди игрушечную летучую мышку. Мышка была сделана из черной резины и выглядела как настоящая: милая мордочка, маленькие глазки и смешные прижатые к голове ушки. А еще большие перепончатые крылья, которые трогательно обнимали Сережкину руку.

Мама терпеть не могла эту мышку и грозилась выбросить на помойку. Туда, откуда он ее притащил.

Но, во-первых, он притащил мышку не с помойки, а нашел в старых сараях, а, во-вторых, Акху был его единственный настоящий друг!

И мама, конечно же, знала об этом.

Мышку звали Акху.