Квартира номер семь - Грег Ф. Гифьюн

Когда ребёнок подошёл ближе, я увидел, что это мальчик. Но когда он поднял голову и капюшон сдвинулся, открывая бледное лицо в грязных разводах, я понял: это вовсе не ребёнок. Взрослый мужчина с поразительными, неполными и лишь смутно человеческими чертами, искажёнными в гримасу тоски, горя и, наконец, ярости. С его расплывчатым бугорком носа, чудовищно круглым ртом и чёрными запавшими глазами он выглядел так, словно так и не сформировался полностью в утробе матери. И всё же, несмотря на весь мой ужас, в этом ущербном лице я уловил отблески собственного.

Когда его хватка внезапно сжалась — с невозможной, дробящей силой, — я испугался, что он раздавит мне руку. Я попытался вырваться, но не смог. Вжимаясь в стену склепа и брыкая ногами, пока чудище испускало дикий рык и роняло длинную нитку слюны, я услышал, как ночь раскалывают крики — мои крики, — а темнота обрушивается, затягивая меня глубже в ночь и в безумие, которое в ней обитает. Но я был там не один с этим всем.

Прошлое, мои воспоминания — они тоже были здесь, в темноте, и ждали.

В один странный, пугающий и при этом необъяснимо прекрасный миг я вижу всё это — всё сразу, и оно разворачивается передо мной, как фильм на огромном экране. Моё детство… женщина, на которой я чуть не женился… дети, которых у меня никогда не было… жизнь, которую я не прожил…

Озорной маленький мальчик, совсем тонюсенький, играет возле дома, который я узнаю как тот, в котором вырос. Ему не больше шести-семи — сплошные ободранные колени, оттопыренные уши и огромные карие глаза. Разряженный в ковбойскую шляпу и сапоги — отец купил ему в одной из своих бесчисленных командировок, — мальчик играет в ковбоев и индейцев: кобура и пояс с патронташем застёгнуты на талии, в одной руке пластиковый шестизарядник, в другой — резиновый охотничий нож. Пока он крадётся по скромному дворику, делая вид, что изучает следы апачского воина, за которым охотится, в нём вдруг что-то меняется. Будто именно в этот миг он осознаёт, насколько одинок. Насколько всегда одинок. Он оседает на землю, обмякает и смотрит в грязь.

Из ближайшего леса выходит большой бело-серый кот и присоединяется к нему.

— Бадди! — вырывается у меня, и я хочу прижать его к себе, как это делает мальчик, — держать близко и слушать его успокаивающее мурлыканье. Но вместо этого я с ужасающей отчётливостью вспоминаю боль той изоляции — оттого, что не было почти никаких друзей, оттого, что столько времени проводил в одиночестве или с Бадди, придумывая людей и миры, истории и приключения, чтобы отвлечься от этого невыносимого одиночества.

В мгновение ока я вижу отца — милого человека с громким смехом и добрым, хотя и потрёпанным сердцем. Коммивояжёр, он провёл жизнь в разъездах и суете, делая всё что мог. Даже сейчас, когда я думаю об отце, я вижу мятые костюмы, пятнистые галстуки, стоптанные ботинки и усталую улыбку. Я помню, как иногда по утрам просыпался и обнаруживал у изножья кровати комиксы или другие подарки — это был знак, что он вернулся из поездки, — и как ещё до того, как успевал посмотреть, что он привёз, вскакивал с постели и мчался по коридору в надежде хотя бы мельком увидеть его — а ещё лучше, оказаться в одном из его всеохватывающих медвежьих объятий, — только чтобы наткнуться на закрытую дверь родительской спальни.

Я помню также сломленного человека, подсевшего на болеутоляющие, прописанные ему после того, как он упал на обледеневшем тротуаре и повредил спину. Я вижу, как он шатается, падает, ползёт по ковровому полу в нашей гостиной в поисках таблеток, которые, по его словам, где-то уронил, — и как заставлял меня помогать ему двигать всю мебель, чтобы заглянуть под неё на всякий случай. Помню, как он сидел совсем поздно ночью один на тёмной кухне, пил и плакал, — и как я стоял в дверях своей комнаты в пижаме и смотрел на него. Я тоже плакал, но тихо, чтобы отец не слышал. В такие минуты я никогда не чувствовал себя ближе и связаннее с этим печальным человеком, который так отчаянно хотел уделять мне внимание, быть моим другом и отцом, но уже не был способен ни на то ни на другое — уничтоженный таблетками, выпивкой и бесконечными приступами самоненависти.

И вот она, моя мать. Тихая и достойная женщина, работница фабрики, часами горбившаяся над машиной, сшивающей ткань. Красивая, сдержанная и тревожно худая, я помню её как женщину, для которой боль, разочарование и беспомощность, рождённая ими обоими, были крестом, который она несла в молчаливом отчаянии. Я вижу, как она читает мне на ночь — сказки, газеты и всё, что, по её мнению, могло меня заинтересовать или как-то стать мне полезным. Когда я вспоминаю эти времена, мне не вспоминается особо то, что она читала, — зато думается о том времени, которое мы проводили вместе, и о том, как я чувствовал себя особенным, нужным и глубоко любимым — пусть и в короткие промежутки.

Но чаще всего я вспоминаю, как мать много спала и как её нередко одолевали мигрени. Помню, как она ложилась на несколько часов, а иногда на целые выходные, затворяясь в их спальне, куда мне нельзя было входить, если меня не позвали. Помню, как отец уезжал в очередную командировку, и как я сидел в коридоре перед дверью родительской спальни, не зная ни что делать, ни куда идти, — зная лишь, что где-то за той закрытой дверью моей матери тоже одиноко. Я вижу того же маленького мальчика в ковбойском наряде — того, кем я когда-то был, — сидящего в тёмном коридоре со своим котом Бадди: испуганного, растерянного и такого невыносимо одинокого. И это чувство — слишком сильное.