Тропою волков - Анна Хисматуллина

большая хищная птица. Потом описала плавный круг и начала спускаться ниже, желая присоединиться к зловещему торжищу. Жива медленно опустилась на запорошенную пеплом, выжженную траву и плечи затряслись...

Глава 9. Бабка

Хрустнула под тяжелым сапогом витая ракушка. Серый песок, точно мертвое покрывало, устилали рыбьи кости, да сухие ветки, выброшенные на берег негостеприимной рекой. Над стылой водой не кричали хлопотливые птичьи выводки, не жужжали в прибрежной травке пчелы. Даже кусачих комаров, и тех не слышно было.

Мертвой казалась когда-то шумная и полная кипящей силы река. Мертвой была и ореховая рощица, недалеко от берега - лето настало, а деревья точно в глубокой осени остались - печальные, голые. Выше, на скалистом пригорке, зябко жались друг к другу приземистые глиняные хижинки, обнесенные редким частоколом. Водан, было, подумал, что и крошечный поселок тоже давно умер, вслед за рекой и лесом.

Но тут дверь одной из хижин приотворилась; наружу порскнула облезлая серая кошка. Следом, прихрамывая, вышла древняя старуха. Крошечная - перед собой поставь, едва до подбородка достанет; волосы под черным платком белее белого, а нос крючком - чисто клюв птичий. Водан шагнул ближе: - Поздорову, бабушка! Не скажешь, что за напасть здешние края одолела? Гляжу - невесело тут у вас, совсем...

Старуха сверкнула на него мокрыми черными глазками, из-под кустистых бровей, и быстро-быстро, сердито, что-то заклекотала. Как ни старался Водан, ни слова ни разобрал, хотя наречий иноземных знал немало. В завершение своей гневной речи бабка замахнулась на него клюкой, выточенной из орешника.

Навершие было искуссно вырезано в виде птичьей головы, с глазами-камешками. Этот жест лучше любых слов говорил о том, что хозяйка хижины гостю не очень-то и рада. - Не серчай, бабушка! - он примирительно поднял вверх ладони. - Уйду, не нужно мне твоего!

А и брать у сердитой бабки было особо-то нечего. Жалкий огородик рядом с домишкой едва мог прокормить одного-двух людей, да на крылечке, под стропилами, покачивалась связка сушеной рыбы. Расспросить бы, откуда - если река совсем добычей оскудела. Увы, старуха не сводила с гостя подозрительного взгляда и нетерпеливо постукивала тростью о растрескавшиеся ступени крыльца.

Промедлишь - да кабы этой самой тростью в лоб не прилетело! Драться с женщинами, ни молодухами, ни старухами, Водан приучен не был. Низко поклонившись хозяйке он развернулся и неторопливо пошагал прочь. И мрачно думал - не получит ли камнем по затылку, или чем похуже? Но старуха, видно, удовлетворилась его бесславным уходом. Когда, шагов через десять, он обернулся, на крыльце неспешно умывалась, натирала лапой облезлые уши, тощая серая кошка.

Лодка мерно скользила по безжизненной темной воде. Круглобокая, обтянутая гладкой тугой кожей, она мало напоминала привычные глазу, просмоленные суденышки из крепкого дерева, какие Водан знал, до сих пор. Видимо, у жившего в приречной деревеньке народа хранились свои секреты. Как он ни старался, не удалось понять, шкура какого зверя натянута на прочный каркас.

Несмотря на то, что суденышко долгое время находилось под открытым небом, неподалеку от берега, выглядело оно ничуть не потрепанным. Водан, без особых угрызений совести, одолжил его у племени, которое то ли вымерло почти целиком, то ли снялось с места и ушло на поиски более гостеприимных мест.

А старуха... что ж, почтенные, умудренные возрастом люди нередко бывают упрямее скал. И сдвинуть таких старинушек с насиженного годами места бывает труднее, чем те самые скалы. Не хотелось думать, что племя могло просто бросить одинокую женщину на голодную смерть. Вполне могло статься, что в соседних хижинах обитали и другие люди, не пожелавшие выйти и поприветствовать незваного гостя.

Впереди показалось развесистое, диковинно изогнутое над водой дерево. Приглядевшись, Водан распознал березу. Видно, когда-то, корни подмыло, но упасть она так и не упала. Уцепилась оставшимися за родимую землю и так сохранилась. Только ствол выгнулся, точно сказочный змей, волей светлых богов заключенный в твердую кору.

Берег здесь круто уходил вверх - лодка спокойно прошла под нависшими ветвями. Водан призадумался, пытаясь разглядеть на суше хоть какие-то признаки жизни, и не сразу заметил, что в лодке он уже не один. Сиганувшая с кривой березы тварь мягко приземлилась на лапы - суденышко едва качнулось. Клыкасто улыбаясь, угольно-черная скотина, размером с крупную лайку, прихватила зубами легкое резное весло и потянула к себе.

- Но-но, не балуй! - прикрикнул Водан. Пес зарычал и дернул сильнее. Лодку встряхнуло. Обозлившись - только припасы вымочить и не хватало - мужчина наклонился, схватил баловника за загривок и швырнул за борт. - Догоняй теперь, - велел он отплевывающемуся псу и опустил весло в воду.

Мокрая черная голова какое-то время плыла следом, скользя среди меленьких волн. Водан греб дальше, не оглядываясь, пока сзади не раздался обиженный тоненький вой. Тогда он убрал весло и стал ждать. Мокрая туша ввалилась через борт, пес вскочил и принялся с удовольствием отряхиваться, поднимая тучи прозрачных брызг. Водан только досадливо морщился.

- Прекращай, пока обратно не выкинул; вдругорядь обсыхать на берегу будешь! - предупредил он сурово. Вытряхнув воду из черной шубы пес начал съеживаться, точно вместе с влагой потерял и часть плоти. Понемногу таяли острые уши и лохматый хвост.

Тощий парень, взъерошенный, точно воробей, отжал рубаху, сел на скамью, напротив гребца: - Чегой-то ты злющий, сегодня, дядька, хуже пса, цепного, с осени не кормленного! Случилось чего? - Тебя не касается, дурило косматое... возьми, вон, в сумке, рубаха запасная. Застудишься еще, лечи тебя потом, обормота этакого!

Паренек полез в сумку, вытащил мешочек, вкусно пахнущий съестным. Распустил шнурок, высыпал на ладонь горсть сухариков и с наслаждением захрустел. Желтые звериные глаза сыто прищурились. - Ох, и хорошо... еще бы красного винца, да душистого мясца! С углей прямо, горячего...Стоило представить сочный, пахучий ломоть вепревины, только с огня, в животе предательски заурчало.

Водан сглотнул слюну, и брови сдвинул: - Прекращай запасы зря переводить! Неизвестно, когда вдругорядь пополнять придется. И рубаху мокрую скидай, кому говорят! Заходящее солнце прочертило по воде алую дорожку, до самого берега. Из колючих сухих кустов за уходящей вдаль лодкой наблюдали цепкие, недобрые глаза...

Глава 10. Горькая память

Давний сон - дурной, тягостный - вернулся, чтобы снова мучить, заставлять нежное тело, под тонкой рубахой, покрываться липким потом. Горели избы, кричали и плакали, бабы, девки; мужики, кто с вилами, кто с луками и топорами, закрывали собой женок, толкали за спины. Ревели перепуганные детишки, цепляясь за мамок.

А