Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

Там снаружи, в темноте и дожде, он что-то чует. За деревьями, на другой стороне холмов, что-то ждёт...

Что-то злое.

Марк чувствует это так остро, что пальцы начинают покалывать, словно затекая. Ощущение распространяется в предплечья, плечи и шею. Чтобы не привлекать к себе внимания, он держит руки по швам, но сжимает их в кулаки. Мурашки постепенно отступают.

В голове мелькают видения огня. Огонь факелов и пылающих крестов, высоко поднятых группой женщин в чёрных монашеских облачениях на гребне большого холма. Точно стоя в строю, они неподвижны и безмолвны, как статуи; их пламя невозможно ярко в иначе непроглядно тёмной ночи.

Обращайте внимание на то, что вам предстоит скоро увидеть.

Им не следовало сюда приезжать. Но у них никогда и не было выбора.

Теперь он это знает. В каком-то смысле — знал всегда.

Четыре

Все трое сидят за столом и едят суп, пока невидимые судьбы кружат вокруг в замысловатых узорах, словно микроскопические организмы, плавающие в воздухе. Время от времени Сполдинг или Брук что-то говорят, но это вымученно и неловко, и тишина снова подкрадывается — медленная волна, скользящая к берегу. Марк молчит и слушает вместо этого дождь, поглядывая на тени, ложащиеся на пол. Их тени — точно нарисованные стражи. Сквозь шум дождя Сполдинг решает попробовать ещё раз завязать разговор и бросает заведомо беспроигрышную тему: политику. Но все они прогрессисты, так что он, по сути, проповедует уже обращённым. И всё же это работает, думает Марк, — отвлекает их, даёт ему побег от гроз, шале и воспоминаний о китах, которые перестали с ним говорить.

Но то, куда он убегает, ничуть не лучше. Пожалуй, хуже.

Кабинет его психиатра является ему как раз в это время — словно чтобы доказать правоту, — и хотя он знает почему, притворяется, что нет. Немного тесный, но оформленный так, чтобы источать ложное тепло, кабинет напоминает Марку театральную декорацию. Не совсем настоящий, но похожий. Как и доктор Берри, которая — по крайней мере для него — существует исключительно в этих четырёх стенах. По какой-то причине он не может представить её нигде больше и нередко воображает, как она сидит в высоком кресле, тихо ожидая в темноте, надеясь снова ожить, когда он или какая-нибудь другая заблудшая душа переступит порог её мнимого святилища. Он не завидует её положению. Она не пациент в том учреждении, которое они называют больницей, — но она тоже там заточена. Пусть она уходит домой по вечерам и живёт какой-то жизнью за пределами того ужасного места, в конечном счёте она всегда возвращается, — такая же узница учреждения, как и все остальные, прикованная к тайнам и слезам старого здания, мёртвого ещё до её рождения.

— Иногда я притворяюсь, что они были ангелами.

— Вы верите в ангелов, Марк?

— Не в тех, что порхают на облаках, посылают воздушные поцелуи и раздают советы одиноким домохозяйкам и пожилым затворникам.

— В каких же ангелов вы верите тогда?

— Те, что описаны в большинстве древних текстов, — воины. Они жестоки, беспощадны и исполняют волю Бога без вопросов. Они сровнивают города с землёй и убивают тысячи — всё во имя Его. Что-то во мне уважает их. Их любовь к Богу безусловна, они верят: насилие, которое Он велит, — необходимо. Они видят красоту в ужасе, который несут, — чистоту.

— Вы считаете, что Бог мстителен, что Он наказывает нас?

— Я считаю, что Он вытаскивает нас из обломков. Только мы брыкаемся и бьёмся, как раненая птица, которая не понимает, что ты пытаешься ей помочь. Она знает только одно: хочет вырваться от тебя, потому что боится. Она не понимает, что ты пришёл её спасти.

— Марк, вы хотите сказать, что верите: Бог послал ангелов спасти вас и Брук посредством насилия?

— Нет. Но я бы хотел, чтобы так и было.

Дождь прерывает его мечтания, возвращает к столу, к супу и бесконечной антивоенной тираде Сполдинга. Брук слушает внимательно, широко открыв глаза, — точно он самый увлекательный человек на свете. Попивая вино между глотками бульона, она кивает всякий раз, когда он делает убедительный довод.

— Почему ты здесь? — внезапно спрашивает Марк. Он не собирался произносить это вслух, но слово не воробей. Он кладёт ложку в тарелку, отпускает её и смотрит, как она тонет в мутном бульоне.

Удивлённый тем, что его прервали, Сполдинг приподнимает бровь и чуть откидывается назад на стуле. — Прости?

В полупопытке бегства Брук хватает свою тарелку и направляется к стойке. — Кто-нибудь хочет добавки?

— Почему ты здесь? — повторяет Марк.

— Я не понимаю, — говорит Сполдинг сквозь незначительный смешок. — Ты имеешь в виду, почему я приехал с вами?

— Простой вопрос. Почему ты здесь?

— Марк, — говорит Брук, с трудом сохраняя терпение среди смущения, — ты груб, нет никакой необходимости —

— Нет, всё в порядке. — Сполдинг поднимает руку, останавливая её. — Вы двое могли воспользоваться этим местом и без меня. Мне просто показалось, что было бы хорошо всем собраться вместе. Почему, ты