Нечто пробудилось - Дженна Блэк

в угол. Я люблю каждую ее сторону — ярость, борьбу, редкие моменты тепла, о которых она, наверное, даже не знает. Это всепоглощающе. Сводит с ума. И сейчас — совершенно вне моей досягаемости.

Я сделал все возможное, чтобы сделать коттедж пригодным для жилья, хотя называть его так — натяжка. Жилье смотрителя — одна спальня, едва достаточная для старого, продавленного матраса, прижатого к стене, тесная кухня, выглядящая так, будто ее не обновляли десятилетиями, и гостиная, в которой доминирует массивный дровяной камин — не предназначены для комфорта. Они предназначены для функциональности.

Едва-едва.

Мужчина, обычно живущий здесь, не колеблясь, согласился на небольшой отпуск, который я предложил. Он был уже далеко до того, как мы прибыли.

Я привез припасы — достаточно консервов, чтобы продержаться пару недель, хотя выбор не особо гурманский. Супы, бобы, немного сухих продуктов, которые быстро не испортятся. Аптечка с самым необходимым, потому что, зная ее, она понадобится. И достаточно дров, чтобы место не превратилось в ледник, по крайней мере ночью.

С водой не идеально, но придется обходиться. Старая система сбора дождевой воды тянется вдоль крыши коттеджа, питая ржавый бак за зданием. Она фильтрует воду ровно настолько, чтобы не убиться, но мне все равно придется кипятить ее перед питьем. Примитивная установка, немногим лучше, чем ночевка в лесу, но достаточно, чтобы выжить.

Пока что.

А электричество…

Единственная лампочка под потолком зловеще мерцает, когда я открываю кухонные шкафчики, и хаотичные тени расползаются по потрепанным столешницам. Я медленно вдыхаю, мысленно перебирая то, что осталось здесь — запылившиеся банки, частично использованные припасы, те самые предметы первой необходимости, которые говорят: кто-то здесь когда-то был, но никогда не планировал оставаться надолго.

С электричеством здесь всегда были проблемы. Несколько лет назад они установили небольшой массив солнечных панелей у маяка — ровно столько, чтобы поддерживать работу маяка без топлива. Панели также питают коттедж, но энергии, которую они дают, едва хватает. Пасмурные дни, как сегодня, истощают запасы быстрее, чем они успевают восполниться, и никогда не знаешь, когда свет погаснет полностью. Это просто еще одно напоминание, что это место никогда не предназначалось для комфорта.

«Ассамблее» плевать на роскошь. Им важна эффективность. Контроль. Это место существует для одной цели: склад. Наркотикам, которые мы перемещаем через него, не нужно электричество, плевать, если проводка устарела на десятилетия или холод пробирается сквозь щели. Вот и все, чем это место было для меня — перевалочный пункт, временная мера, место, чтобы войти, выйти и сделать то, что нужно.

Но теперь, с Круз, спящей на диване, ее хмурый взгляд смягчен усталостью, я смотрю на эти стены по-другому. Изоляция, тишина — они душат так, как я никогда не замечал раньше.

Холод в воздухе ощущается тяжелее, проникает под кожу и оседает глубоко внутри. Тишина тоже громче, густая от чего-то, чему я не могу подобрать названия. Это уже не просто пустой остров. Это место, где она выделяется — где ее присутствие, ее энергия нарушает покой так, что, казалось бы, не должно иметь значения. Но имеет.

Может, дело в том, как она смотрит на вещи, будто в этом забытом, утилитарном месте есть что-то, достойное внимания. Это заставляет и меня замечать вещи — грубую текстуру деревянных стен, как ветер завывает в щелях, далекий звук волн, разбивающихся о скалы. Все то же, что и всегда, и все же ощущается иначе.

Может, просто дело в ней. Может, просто в том, что она со мной делает. Но даже стоя здесь, в этом холодном, грязном пространстве, я не могу игнорировать, как все кажется немного… не так. Более живым. Так, как я даже не знал, что хочу.

Позади меня она шевелится, мягкий стон срывается с ее губ. Звук бьет прямо в член, мгновенно и нежеланно, особенно учитывая, что это, скорее, от боли, чем от чего-то еще. Я сжимаю зубы, проглатывая реакцию, но когда оглядываюсь через плечо, вид ее все равно выбивает воздух из легких.

Ее брови нахмурены, губы слегка приоткрыты, темные кудри разметались по одеялу, которым я укрыл ее ранее. Даже в дискомфорте в ней есть что-то, что пробирает под кожу, зарывается глубоко, не отпускает.

И на мгновение, всего на одно, это смягчает что-то внутри меня.

Ее волосы — кудрявое гнездо на макушке, спутанное и все еще покрытое соленой морской водой после поездки на лодке. Руки плотно скрещены на груди, а синяк на щеке выделяется резким пятном на бледной коже.

Даже сейчас, избитая и замерзшая, она все равно самое потрясающее, что я когда-либо видел.

Morte mea.

Я зову ее так с того самого мгновения, как впервые увидел.

Моя смерть.

Потому что она ею и является.

Я всегда знал, что она меня погубит, и вот я здесь, горы сворачиваю, чтобы сохранить ей жизнь.

Это ласковое прозвище обычно вызывает у нее раздражение на лице.

Кроме тех моментов, когда она в том плывущем состоянии после того, как ее как следует использовали, как хорошую маленькую шлюшку, которой она и является.

Ей точно нравится это прозвище, особенно когда я беру ее, стоящую на этих хорошеньких коленях для меня.

Я поправляю себя в штанах.

Отгоняя мысль, я возвращаю внимание к текущей задаче. Огонь в камине едва теплится, слабо мерцая против наступающего холода, и мне еще нужно проверить солнечный инвертор, пока не исчез последний дневной свет.

Снаружи ветер завывает в деревьях, стучит в окна, будто пытается пробраться внутрь, резкий контраст с тяжелой тишиной, растянувшейся между нами. Я настраиваюсь на холод.

Круз не смотрит на меня. Ее взгляд устремлен куда-то за окно, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы распознать бурю, зреющую под поверхностью. Тысячи мыслей проносятся в ее голове, запутанные и острые, и сомневаюсь, что хоть одна из них хорошая.

Наконец она говорит, голос хриплый от того, что накопилось внутри. Разочарование. Усталость. Может, даже страх, хотя она никогда не признается.

Она не отводит взгляд. Ее взгляд неумолим, несмотря на усталость, давящую на конечности. И затем, как я и знал, она задает вопрос, которого я боялся.

— Почему те люди похитили меня?

Ее голос звучит ровно, но в нем чувствуется острота — вызов, требование. Словно она бросает мне вызов солгать. Словно испытывает меня, не дам ли я ей какой-нибудь никчемный ответ, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Я медленно выдыхаю, проводя рукой по лицу.

— Они просто пытались сделать свою работу, хотя сделали ее отвратительно.

Она напрягается, пальцы сильнее сжимают