Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

лицо смягчается, раздражение спадает — по Бродвею проезжает снегоочиститель. — Обычно десять, но вы тоже выглядите замёрзшей. Берите за шесть. — Я даю ему десятку. Он улыбается. — Спасибо, барышня. Храни вас Бог. — Позади него вскипает снежный вихрь, поглощая его. Слышу его слова, пока мы удаляемся. — Берегите себя этой лихой ночью.

По мне разливается тепло. Мимолётное — но приятно знать, что в мире есть добрые люди. Ангелы, стоящие на страже, пока мы ходим тёмными дорогами. Надеваю шапку. Поля широкие и частично закрывают обзор — не важно. Думаю о смерти, о сестре, лежащей в могиле — спрятанной — её призрак жаждет успокоения. Интересно — чувствует ли она холод этой вьюжной зимней ночи.

— В мире много печали, — говорит Рико, когда мы сворачиваем за угол и быстро идём, всё ещё держась друг за друга — бутылки вина и пицца завёрнуты в коричневую бумагу и лежат в его огромном кармане. — Много страшного дерьма тоже. В этом городе полно убийц — безумных людей, которых не смущает крошить людей на куски. — Рико прижимается ко мне. — Я никогда не боялся ходить по этим улицам. — Он смотрит вверх. — Там что-то есть. Они следят за нами. — Мы проходим мимо пустого офисного здания. За задёрнутыми шторами пляшут тени. Рико качает головой. — В последнее время всё становится каким-то жутким. Я вижу то, чего не должен видеть…

— Со мной это случается уже давно — может, всю жизнь, — говорю я ему. — Я мало в чём уверена в наши дни. — Натягиваю шапку на уши — холодный ветер гонит снежные вихри по тротуару. Мы сворачиваем на Ист-Хьюстон, идём быстро. Люди стоят на переходах, ждут зелёного сигнала. Городские кварталы, кажется, тянутся бесконечно. Смотрю вниз по Второй авеню. Машины едут — кто-то сворачивает на Ист-Хьюстон, кто-то на Криспи-стрит. Мы проходим мимо парка Сары Д. Рузвельт. Фонари стоят на каждом углу — но глубоко внутри странные существа, кажется, прячутся за деревьями, сидят на скамейках, и их шепотки плывут сквозь снег. Кончики сигарет светятся, ботинки бьют по земле. Из тени выступает группа людей в коже — выходят из парка гуськом. Встают перед нами — похоже, только что из какого-то готического бара на Бауэри, все татуированные, в пирсинге, в чёрном с головы до ног.

— Добрый вечер. Лишней деньжонки не найдётся? — Мужчина с бритой головой, шрамом на щеке, татуировкой ястреба над левым глазом скалится на нас. Пальцы у него деформированы — как будто кости ломали много раз и они срослись без врача. Ладони у обеих рук в порезах от ножа и капают кровью. Должно быть, режет себя, чтобы чувствовать себя живым. — Пару деньжат только. — Алые капли падают на белый снег.

Женщина мотает головой из стороны в сторону. Её прямые чёрные волосы сухие — как смерть. Глаза пустые. Она подходит ко мне сбоку, проводит рукой по моей шубе. — Красиво. Можно мне?

— Она искусственная. — Мне страшно, больше нечего сказать. Она смеётся надо мной.

Третий в капюшоне, он закрывает лицо. — А лучше — есть чем поделиться кровью? — Капюшон чуть сдвигается назад. Видны белая кость и угольно-чёрные глаза. Он вытаскивает нож из кармана. — Зайдите в парк, оба.

— Слушай, приятель. — Рико делает шаг вперёд. Рука капюшонника вытягивается вперёд почти со сверхъестественной скоростью. Серебро блестит. Нож у горла Рико.

— Двигайся, ублюдок. — Капюшонник наклоняется вперёд. — Я не видел тебя как-то в автобусе на юг? — Капюшон сдвигается ещё дальше, и я понимаю — эти существа не люди. Под светом фонарей блестит череп и кость. Пальцы мертвеца сжимают рукоять ножа.

Завыла сирена. Замигали огни.

Рядом на улице останавливается машина без опознавательных знаков.

Дверца распахивается. — Убирайтесь, или отвезу вас в кутузку. — Голос Даниэля. Он уже рядом со мной. — Я серьёзно. Проваливайте.

Смотрю на несостоявшихся нападавших снова. Это дети — внешне живые, обдолбанные и опасные. Уличная шпана, не более.

— Пошли отсюда. — В глазах у Даниэля ненависть. Он смотрит на кровавые пятна на снегу. Хватает нож и прячет в карман пальто.

Капюшонник пожимает плечами. — Просто развлекались.

— Слышишь меня, мразь? Убирайся.

Трое отступают и растворяются в тени, в завесе густого снега — обратно в глубины парка Сары Д. Рузвельт.

Даниэль провожает их взглядом, тяжело вздыхает. — Вы в порядке?

Рико пинает снег, кружится. — Мать честная. Благодарю Господа и всех святых. Не думал, что так обрадуюсь вас видеть, детектив.

Я всё ещё трясусь — не могу поверить, что всё это произошло сегодня ночью. — Да, спасибо, что появились вовремя. — Интересно, почему он здесь, почему оказался именно в нужный момент.

Даниэль берёт меня за руку и отводит в сторону от Рико, который машет руками и взывает к Богу, к каменным ангелам святого Патрика и к горгульям у «Дакоты».

Голос Даниэля строгий, почти отеческий. — Я слежу за твоим приятелем вон там — весь день следил. Могу я спросить, какого чёрта ты с ним? Он, между прочим, подозреваемый в очень…

— Слушай, — говорю я, — я давно знаю Рико. Он нормальный. Ему просто нужно место переночевать. Ему нужен друг.

— Будь осторожна. — Даниэль улыбается, но глаза грустные.