Порождённые бездной - Тая Север

13. Идеален

Мне пришлось останавливать незнакомых парней, ловить на себе их недружелюбные взгляды и пробиваться сквозь стену равнодушия, но я всё же выудила информацию. «Склад старого образца», — бросил кто-то, указывая в сторону низкого, приземистого здания из потемневшего от сырости бетона, больше похожего на бункер.

Внутри пахло пылью и затхлостью. Из-за решётчатого окошка на меня уставилась старая женщина с лицом, испещрённым глубокими морщинами. Она медленно, с нескрываемым недовольством, окинула меня взглядом, будто оценивая бракованный товар.

— Самый маленький размер, — сипло проскрипела она, роясь за прилавком. — Остался ещё с прошлого привоза. Радуйся.

Она швырнула в окно свёрток и небольшой пакетик с гигиеническими принадлежностями. Я поспешно развернула свёрток. Внутри оказалась новая чёрная форма с характерным запахом крахмала. Берцы немного великоваты, но это не огорчало — они всё равно были в тысячу раз лучше моих старых, едва держащихся на ходу сапог и смотрелись куда более солидно.

На улице становилось всё холоднее, а моя старая форма, пропитанная потом и грязью, не защищала от пронизывающего ветра. Прежде чем отправиться в казарму, я подбежала к уличной мойке. С особым усердием почистила зубы и наконец-то почувствовала себя лучше.

Прижав к груди свёрток с новой одеждой, я направилась к казарме. Впервые за долгое время я испытывала что-то похожее на предвкушение. Пусть этот «подарок» не согреет душу, но он давал пусть крошечную, но такую важную иллюзию нового начала.

— Номер сто шесть.

Голос за спиной, холодный и отточенный, впился в меня стальными тисками. Я замерла на месте, будто вкопанная, затем медленно развернулась. Передо мной стоял командир, и на его лице застыла маска ледяного недовольства. В памяти тут же всплыло унижение: грязь, прилипшая на лицо, и его безразличный взгляд сверху.

— Я уже получила форму, — поспешно сообщила я, поднимая свёрток, словно он мог меня защитить.

Он проигнорировал мои слова.

— Тренировки слишком непосильны для тебя?— спросил он, на лице мелькнуло раздражение.

— Нет, просто мне нездоровится, — солгала я, чувствуя, как предательская боль в рёбрах пульсирует в такт учащённому сердцебиению. — Обещаю, в следующий раз выложусь лучше.

Мой ответ, видимо, не удовлетворил его. В воздухе повисла напряжённая пауза.

— Переоденься. Я буду ждать тебя здесь, —прозвучал его низкий, не терпящий возражений голос.

Сердце упало. Только не наказание, прошу. Но, не проронив ни слова, я развернулась и скрылась за дверью казармы. Скинув старую одежду, я натянула новую, чёрную форму. Верх был свободным, не стеснял движений, а низ облегал худые ноги, но не сковывал их. Ткань была грубой, но чистой. Я почувствовала не просто одетое тело, а нечто, отдалённо напоминающее снаряжение. Жаль, не было зеркала, чтобы увидеть, как это выглядит со стороны.

Когда я вышла, командир всё так же стоял на своём месте, неподвижный, как памятник.

— Подойди, —скомандовал он.

Я сделала неуверенный шаг вперёд, стараясь держать спину прямо, несмотря на боль.

И вдруг его пальцы в грубых перчатках впились в куртку и резко дёрнули ткань вверх,обнажая живот и сине-багровые пятна на рёбрах.

— Что вы...— вырвалось у меня, и я инстинктивно вцепилась в край куртки, пытаясь прикрыться.

— Кто это сделал? — его голос прозвучал злее. Мне показалось, его глаза вспыхнули холодным светом, а черты лица заострились, словно у хищника. Кажется он был в ярости.

— Не имеет значения! Отпустите! — рыкнула я, глядя на него с вызовом. Страх перед ним внезапно ушёл на второй план.

— Пойдем.

Его рука, словно стальная ловушка, сомкнулась на моем запястье. Я едва успевала переставлять ноги, почти бегом следуя за его широкой спиной, которая заслоняла весь мир. Его шаги были быстрыми и решительными, мои же — спотыкающимися и полными ужаса.

— Отпусти меня! Пусти! — мой голос сорвался на отчаянный вопль. Я пыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась, и боль от сжатых пальцев добавилась к ноющей боли в ребрах. Мимо проплывали другие новобранцы. Их взгляды, полные любопытства и страха, скользили по нам, но никто не смел сделать и шага в нашу сторону. Мы снова двигались к тому самому складскому помещению.

Когда он завел меня внутрь и отпустил мою руку, дверь с грохотом захлопнулась, и щелчок защелки прозвучал громче выстрела, наглухо отсекая меня от внешнего мира.

Он развернулся ко мне, его фигура казалась еще массивнее в тесном пространстве.

— Снимай куртку.

Я отпрянула к стене, вжимаясь в холодный бетон. Весь мой пыл, вся дерзость мгновенно испарились, сменясь леденящим душу страхом.

— Пожалуйста, не надо... — мой голос дрожал, став тонким и жалким. — Извините за дерзость. Я не хотела выводить вас из себя.

Я снова перешла на «вы», инстинктивно пытаясь восстановить хоть какую-то дистанцию, напомнить ему о субординации, о том, что он командир, а я — всего лишь никчемный новобранец. Но на его лице не было ни капли снисхождения.

Перед глазами поплыл мутный, отвратительный кадр. Поздний вечер в таверне, я осталась за маму. Грубые пальцы, впившиеся в бедро, нагло ползущие под тонкую ткань юбки. Тяжелое дыхание с перегаром, такое густое, что им, казалось, можно было подавиться, оно въедалось в поры, в кожу. Громкий, зловещий щелчок ремня. И тупая, всесокрушающая сила, что развернула и пригвоздила меня к липкой от грязи и пива стене, придавив своим телом так, что кости затрещали.

Я судорожно сглотнула, пытаясь отогнать проклятые воспоминания, впившиеся в подкорку, как клещи. Но это было невозможно. Слишком похоже. Та же темнота, та же ловушка из четырех стен, сильный мужчина, от которого не было спасения. Тогда меня спас случай — ворвавшийся хозяин. Здесь же за дверью стояла лишь безразличная, воющая пустота академии.

Мир поплыл. Руки затряслись с такой силой, что я сжала их в кулаки, пытаясь унять предательскую дрожь. Но остановить слезы было невозможно — они текли по щекам горячими, солеными ручьями, смешиваясь с моим отчаянием. Я не хотела быть слабой, но страх, старый и знакомый, сковывал сильнее любой стали.

И когда он сделал шаг в мою сторону, я не выдержала. Спина скользнула по шершавой стене, и я осела на пол, съежившись в жалкий комок. Одна рука прикрывала лицо, пытаясь спрятать стыд и беспомощность, другая — вытянулась вперед, тонкий, хрупкий барьер между мной и ним.

— Пожалуйста... — это был уже не протест, а мольба, вырвавшаяся дрожащим, сдавленным