Порождённые бездной - Тая Север

всепоглощающая усталость сковала тело, словно свинцовый панцирь. Я потеряла умение сидеть прямо, и рухнула на пол. Голова с глухим стуком ударилась о холодную каменную плиту, но боль была далёкой и притуплённой. Сознание поплыло в тёмных волнах, унося прочь жар и стыд.

— Остыла?

Голос прозвучал сквозь пелену тяжёлого, беспамятного сна — того самого сна, что даровал желанное забвение. Я медленно открыла глаза. Передо мной, склонившись, стоял командир. Его черты были чёткими и спокойными, а под глазами залегла усталость.

Щёки мгновенно вспыхнули огненным румянцем. Память обрушилась на меня тяжёлым, гнетущим грузом. Мои руки на нём... его губы... мои мольбы... Это был кошмар. Такого не могло быть. Я не могла так себя вести.

— Вижу, что да, — он усмехнулся, коротко и беззвучно, и выпрямился во весь свой рост. — А теперь давай спокойно поговорим. Или ты всё ещё хочешь наброситься на меня?

— Нет, — выдохнула я, с трудом поднимаясь с пола. Голова кружилась. — Не понимаю, что произошло со мной. Я не хотела этого. Извините.

Он, как и прежде, держал между нами безопасную дистанцию, но мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, к тому самому месту, что ещё недавно было таким твёрдым и желанным под моими пальцами. Волна жуткого, обжигающего стыда заставила меня зажмуриться, пытаясь стереть эти образы из памяти.

— Тебе не стоит извиняться, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветренную погоду, но в глубине таил ледяную рябь. — Это не ты. Вернее, не совсем ты. Моя сила... энергия, которую я использую для исцеления, — она не просто латает плоть. Она стимулирует всё: нервы, клетки, самые базовые инстинкты. Для тела это шок, всплеск, сравнимый с мощнейшим опьянением. Оно пробуждает то, что обычно дремлет. Это своего рода побочный эффект. И за это несу ответственность я. Я тоже потерял контроль, но такого больше не повторится.

Я слабо кивнула, слова доносились будто сквозь вату, не находя отклика в опустошённом сознании. Стыд был гуще и понятнее любых объяснений.

— Эн, — он назвал меня по имени, и это прозвучало непривычно и резко, заставляя встрепенуться. — Посмотри на меня. Ты не должна об этом распространяться. Пусть это останется здесь, в этой комнате. А теперь можешь поблагодарить меня за лечение. Только без рук, — в его голосе прозвучала попытка шутки, но до меня она не долетела. Мне было не до смеха. Да, боль ушла, но то, что я натворила под действием его силы, было в тысячу раз хуже любой физической травмы.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотала я, проходя мимо него, не поднимая глаз. Сейчас во мне не было ни капли благодарности — лишь густая, удушающая растерянность. Как мне теперь смотреть на него? Как забыть жар его кожи?

— Эн, ты сохранишь это в тайне? — его вопрос настиг меня у самого выхода.

Я резко обернулась.

— А вы думаете, о таком мне захочется болтать?— голос дрогнул, выдав всю клокочущую внутри нервную смесь. Он стоял таким спокойным, таким отстранённым. Словно и не было между нами этой безумной, жадной близости. Словно не его губы заставляли меня терять рассудок. О, чёрт...

— Я думаю, ты умная девочка, — серьёзно ответил он, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто приказ. Предупреждение.

Я не нашла слов для ответа. Просто шагнула за дверь, и ночь приняла меня в свои объятия — густые, бархатные и безмолвные. Воздух был холодным и влажным, он обжигал разгорячённую кожу, принося долгожданное облегчение и трезвость. Звёзды, скрытые ядовитым туманом, не светили, и лишь тусклые огни прожекторов выхватывали из тьмы унылые очертания казарм.

Сколько времени я пробыла в отключке? — пронеслось в голове. Час? Два? Время в той комнате текло иначе, его измерением были судорожные вздохи и бешеный стук сердца.

Мысль о нём, о Рыжике, кольнула острее, чем любое воспоминание. Он наверняка уже волнуется. Ищет меня везде. Эта простая, почти детская забота в мире, где каждый сам за себя, казалась сейчас единственным якорем в бушующем море стыда и смятения.

15. Ложь

Я плелась к казарме, и каждый шаг давался с трудом. Словно из меня не просто вынули душу, а выскребли всё дочиста, оставив лишь пустую оболочку. Сначала был стыд, потом оторопь, а теперь внутри начинал шевелиться гнев. Глухой, бессильный, но ядовитый.

Десятая казарма была уже близко, её тёмное очертание угадывалось в тумане. Но мысль зайти туда, лечь на свою койку и притвориться, что ничего не произошло, была невыносима. Мне отчаянно хотелось смыть с себя всё — и липкую грязь плаца, и память о его руках, и этот странный, чужой жар, что всё ещё плясал под кожей.

Я свернула к длинному, низкому зданию общей душевой. На улице не было ни души, только гудел старый генератор. Отбой давно наступил.

Дверь отворилась с громким скрипом. Внутри пахло дешёвым мылом. Длинное помещение было освещено одной-единственной тусклой лампочкой, под которой клубился пар. По стенам шли ряды открытых кабинок без дверей, разделённые тонкими перегородками. С потолка свисали ржавые душевые лейки, с которых медленно капала вода, и каждый звук капли казался оглушительным. Плитка пола была скользкой от мыльной плёнки. Всё здесь дышало бездушием и полным отсутствием уединения.

Я, словно тень, скользнула вглубь душевой, застыв на мгновение прислушиваясь к тишине. Поднявшись на цыпочки, я заглянула в запотевшие окна — никого. Лишь туман за стеклом да собственное отражение-призрак. Быстрыми движениями скинула с себя форму, и грубая ткань безжизненно сползла на холодный металл лавки. Ни крючков, ни намёка на полотенце.

Сделав шаг ближе к ржавой душевой лейке, я повернула рычаг. Вода хлынула с шипением, и я подставила ладонь. Чуть тёплая. Всего лишь чуть. Но и эта капля скудного тепла в леденящем мире показалась удачей, крошечной уступкой со стороны этой жестокой реальности.

Мои рёбра больше не ныли — плоть была исцелена. Но память о том, как это случилось, поднимала в горле горький ком. Мне хотелось выжечь это изнутри, вырвать с корнем. Мой первый поцелуй... он был не моим. Его подарили мне, как побочный эффект, как марионетке, чьи ниточки держала чужая сила.

Он хорош, ничего не скажешь. Мог бы и предупредить. Но разве это изменило бы что-то? Теперь я могла стоять на ногах, могла драться наравне с другими. «Думай только об этом», — сурово приказала я себе. Не о его