Рассказы 11. Изнанка сущего - Иван Русских

уже ждали. У избушки на залитой серебряным светом поляне собралась детвора: кто постарше, кто помладше. Катька сразу кинулась тискать и выспрашивать: ну как там, Снаружи, что новенького? Из компании туда особо никто не ходил, так, заглядывали иногда. Мальчишки – чтобы живяков попугать, девчонки – из любопытства. Да только худо им было Снаружи, не по себе, потому вылазки совершались редко.

– Катюха, ну-ка отстань от живячки нашей! – прикрикнул Егор, самый старший в компании, семнадцатилетний. – Пошто ты ее на бревнышко тащишь, глупая совсем? Дай ей нагуляться. Набегаться!

– Ой, да я на минутку, на минуточку. – Катька округлила глаза и зашептала, приблизив к Улиному лицу губы-бантики: – Ты малая совсем, знаю, а все ж… Вот скажи, чего там юбки-то? Еще короче не стали?

– Да куда уж короче, – пробурчала толстушка-Зина, опустившись на бревно. Тот край, на котором сидели Уля с Катей, чуть-чуть приподнялся.

– Ой, Катя-Катя-я, – протянул Егор. – Токма ветер в голове!

– Ветер – это у Зины, у нее же дырка в башке. А про нас, подорвавшихся, вот так говорят: одна нога тут, другая там! – Катька ухмыльнулась и снова заговорила с Улей: – Ну а эти-то, эти, татуировки цветные! Делают еще?

– Делают, – подтвердила Уля.

– О-о-ой, я б себе набила. Огроменную розу! – Катька озорно покосилась на Егора. – Прям на попе!

– Ух, Катька, я тебе! – Парень вспыхнул, шагнул к ней, но егоза уже вскочила с бревнышка и унеслась, хохоча, в лес.

Егор постоял-постоял, да и побежал следом.

– Я, наверно, в туман уйду, – тихо сказала Зина, расчесывая пальцами спутанные черные волосы, чтобы получился прямой пробор. – Уже многие наши ушли. Недавно вон Петька-пятилеток, ты его видела, ни с того ни с сего сорвался. Убежал и не вернулся. А до этого Аннушка, Яся, Федя, Ерема… Может, правы они? Может, засиделись мы тут?

– А что там, в тумане? – осторожно спросила Уля.

Бабушка на этот вопрос шикала, остальные ребята отмахивались или отшучивались, но Зина ответила:

– Одни говорят, там покой. Другие пугают чудовищами. Третьи считают, что, заходя вглубь тумана, сам становишься туманом – потому-то он такой густой, будто суп из душ. Да только как узнать, если никто оттуда не возвращался, чтобы рассказать? – Зина вздохнула. – А я вот думаю, может и не в тумане дело. Может, он лишь преграда на пути. Пройдешь, преодолеешь страх, и будут тебе молочные реки да кисельные берега. – Она покачала головой. – А все ж решиться никак не могу.

Черная овца, что паслась неподалеку, встала на задние ноги и откусила от низкого облака. Ветер налетел на сливовое дерево, и плоды полопались, как мыльные пузыри. Зина растянула губы – улыбаться она то ли вообще не умела, то ли разучилась – и легонько толкнула Улю в бок.

– Беги. Вон уж другая малышня тебя заждалась.

Уля поглядела на толпу ребят, мнущихся в сторонке: все они побаивались Зину и потому не подходили. Заметив, что Уля встала с бревнышка, ребята замахали руками и побежали навстречу. Уля зарделась от удовольствия. Маленькие мертвяки хотели дружить с ней, а главное – она могла дружить с ними. Дети Снаружи не то чтобы сторонились Улю, скорее она избегала их. Не выносила любопытства, отвращения или жалости, которые так ясно читались на маленьких розовеньких лицах. Не выносила дворовой суеты, беготни: веселые таракашки, бойкие кузнечики. А она – жук, завалившийся на спину и не способный встать.

Время Внутри, выделенное для Ули, пролетело быстро. Вначале превращались в зверей, и она носилась по холмам рыжей лисицей, дурея от остроты запахов. Потом прыгали в речку со скалы, а вода вышвыривала их обратно. Под конец, утомившись, просто играли в прятки, как самые обычные дети.

Когда настала пора возвращаться, в сердце шевельнулся протест: не хочу, не надо, вот бы остаться тут. Несправедливо: у других здесь вечность, а у нее – капелька на донышке. Кровавая метка вовсю зудела на ноге, пульсировала и звала Наружу. Уля прикоснулась к царапине и открыла глаза.

В комнате висели духота и серость. Рассвет только-только заявлял о своих правах. Уля откинула одеяло и посмотрела на ноги. Тонкие, бледные. Словно у мертвеца. Бабушка так о них и говорила: мертвые.

– Эта часть тебя умерла. А значит, ты можешь ходить Внутрь. Как я. Твои ноги – твои врата.

Поднеся указательный палец к морщинистому желтоватому лицу, бабушка оттянула левое веко и постучала по глазу. Цок-цок.

– А вот – мои.

Это случилось во время третьей встречи Ули и бабушки. А первая как-то сразу не задалась. Бабушка, папина мама, посмотрела на Улю с порога комнаты, тяжело выдохнула: «О-хо» и ушла, шурша многослойной пестрой одеждой.

Мама на скорую руку соврала, дрогнув голосом: «Это баба Аля куклу забыла. Она куклу возьмет и снова придет». Потом убежала в магазин, купила куклу и, даря, сказала: «Вот, баба Аля просила передать. Ей вдруг плохо стало. Что поделать, возраст и… – мама все-таки сердилась на бабушку – …жуткое ожирение».

Уля повертела куклу, вздохнула беззвучно и отложила в сторонку. Зачем мама так торопилась, лучше бы подольше повыбирала. Вон у куклы губы какие тонкие, будто злится, а если раздвинуть волосы – видна лысина.

Вторая встреча с бабушкой состоялась месяц спустя и прошла, в общем-то, неплохо. Уля успела разглядеть лицо, словно вылепленное из желтой глины, усики над верхней губой и серые глаза, густо подведенные черным. Левый глаз был мутный, косящий. Неживой. Если долго в него смотреть, начинали бегать мурашки. От бабушки пахло дымом, древесиной и по́том, будто она весь день колола дрова у костра, и ее густой, какой-то мужицкий дух совсем не сочетался с пышной лиловой юбкой и шалью в пионах. Папина мама отличалась от всех, кого Уля видела за свою восьмилетнюю жизнь. И это было здорово.

Никаких игрушек бабушка тогда не принесла, зато подарила Уле картинку с красной птичкой и сказала, что это талисман на удачу. Уходя, пробормотала – то ли маме, то ли в пустоту: «Она похожа на него. Немножко. Подбородком и лбом». Мама удивилась: «На Витю?». Бабушка издала звук «пфф» и хлопнула дверью.

Во время третьей встречи, отправив маму в магазин за пирожными, бабушка склонилась над Улей низко-низко, окружила мужицким запахом и все рассказала. И про Внутрь, и про врата, и про красную канарейку. И даже немного про Него.

С тех пор бабушка приходила каждое воскресенье. Вот и сегодня должна была.

Покончив с завтраком, Уля подъехала на коляске к окну и принялась ждать.

– Может, погуляем? – Мама облокотилась о подоконник.

– Бабушка придет, с ней и погуляем.

– Да вы с ней вечно в