Королева - Крейг Дэвидсон

Заставляя колени разомкнуться, я ставлю правую ногу на плитку. Осиные крылышки шуршат – как будто кто-то водит пальцем по книге в мягкой обложке, – но она не взлетает.

О-о-о, вот сволочь, да?

Со своего рабочего места Тони, кажется, не обращает внимания на осу.

Держу пари, эта ужалит так, что ты себя забудешь.

От морозильника меня отделяют десять шагов. Я стараюсь продвигаться вперед, не создавая впечатления движения. Я – ветер в летний день. Ледник, тающий слишком медленно, чтобы это мог заметить глаз человека или насекомого.

Из морозильника доносятся звуки. Резкий, сердитый гул.

Мои плечи вздрагивают, адреналин подскакивает. Одна нога за другой – левая, правая, левая, правая – я добираюсь до цели… И хватаюсь за ручку морозильной камеры, налегая на дверцу плечом. Я не могу захлопнуть ее, хотя каждый атом моего тела хочет этого. Шум может спугнуть осу-разведчицу. Жужжание становится невыносимым. Я представляю себе ос, выползающих из лопнувшей трубы охлаждения в морозильной камере, как их тельца размером с большой палец цепляются за покрытую инеем поверхность…

Щелк.

Через мгновение после того, как защелкивается замок, осы рикошетом отскакивают от внутренней стороны дверцы морозильника: хлоп! хлоп! – как шарики из алюминиевой фольги, запущенные из рогатки.

Стиснув зубы, наша героиня умудряется не закричать. Но скатились ли две-три капли мочи на ее нижнее белье? Врать не буду: да.

Охотясь за осой-разведчицей, я с ужасом обнаруживаю, что ее нет на прежнем месте. Приседаю, диким взглядом осматривая комнату… Из офиса доносится приглушенный гул.

Беззвучно ступая дальше, я чувствую, что не столько иду, сколько меня тащат по кухне – как будто меня привязали к конвейерной ленте, которая неумолимо тянет вперед.

Я не вижу осу через стекло в верхней части двери офиса, но слышу, как хлопают ее крылышки. Тони по-прежнему сидит за столом, только теперь его лицо напоминает эмалированный панцирь осы. Его грудь выпирает из-под пуговиц рубашки, словно осиная грудная клетка.

«Нравишься ты мне, Мид», – мурлычет Тони-Оса. Взявшись за ручку, я осторожно закрываю дверь офиса.

В тот момент, когда задвижка щелкает, оса разбивается о стекло. Ее крылья трепещут – бзз-бзз, – и не в тупом замешательстве обыкновенной мухи, а в безумном гневе. Ее жало – серебристая швейная игла – отскакивает от стекла.

Оса целилась мне в глаза. И попала бы, если бы не стекло, не так ли? В мои глаза. В попытке ослепить меня. Это меня не удивляет.

Я уже видела все это в действии – там, в бальном зале. Много часов назад, до того, как оказалась здесь в ловушке. Когда мчалась сломя голову к этой самой кухне, когда происходил разрыв в ткани реальности, когда мой ужас был настолько сильным, что обострились все чувства.

Я видела, как мужчина в бирюзовом костюме сжимал в руке одну из этих ос с такой силой, что мог бы расколоть грецкий орех, но спустя секунду другая полетела ему в лицо и приземлилась на незащищенное глазное яблоко. Веко мужчины беспомощно хлопало перед осой, пытаясь закрыться, как лифт с зажатым между дверцами шкафом. Осиное жало вонзилось в глазное яблоко мужчины. Оно лопнуло, и часть его потекла по щеке, как свернувшийся яичный белок, в то время как остальное вспенилось в глазнице, напоминая бархатистую пену из баллончика с кремом для бритья моего отца.

Оса сдается – или ей становится скучно. Она с жужжанием улетает от двери офиса. Мое сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди. Я вижу осу на столе: она сидит на прозрачном корпусе ручки.

Возвращаясь к морозилке, я заталкиваю еще больше тряпок в зазор между нижней частью дверцы и полом, туго вбивая их кончиком ножа для масла.

Может ли ос остановить холод? Сомневаюсь. Эти твари крайне живучие. Прижав ухо к двери, я прислушиваюсь к их раздраженному жужжанию…

Хлоп!

Я отступаю назад, шлепая себя ладонью по уху. На мгновение мой мозг кричит, что меня ужалили прямо через дверь, но нет, нет…

– С тобой все в порядке… – Мой голос звучит неуверенно.

Конечно, Мид. Ты им еще покажешь.

– Да иди ты на хрен, Тони.

Я издаю безумный вопль веселья. Осы в ответ неистово бьются о дверцу морозильника.

Когда они наконец успокаиваются, я улавливаю другой шум. Гораздо более тревожный. Изможденный, какой-то голодный скрежет ногтей.

Он доносится из-за кухонной двери.

Сука, сука, твою мать…

Затаив дыхание, я жду, не появится ли что-нибудь в окошке, не заглянет ли кто-нибудь из бального зала… Лицо, позеленевшее от злобы, выпучившее глаза, как чертик из табакерки на пружинке…

Ничего не появляется, но кошачье царапанье не прекращается. Может быть, это Гарри? Боже, надеюсь, что нет. Надеюсь, что Гарри мертв. Для его же блага было бы лучше, если бы он умер.

Единственное, чего мне не следует делать, так это смотреть в окошко. Стопроцентно нет. Но это все равно что уговаривать себя не чесать укус, не просматривать без всякой конкретной цели мой аккаунт в Instagram (@LlamaDelRay), Twitter (@ChigurhWasFramed), TikTok или на YouTube.

«Не на что там смотреть, – говорю я себе, – одно тухлое мясо».

Но в конце концов я, как мотылек, лечу на свет.

Я заглядываю в бальный зал. Там никакого движения. Бо́льшая часть гостей благотворительного вечера и полицейских все еще лежат под столами. Остальные привалились к стенам, как мешки с землей для рассады. На стенах – обугленные острые узоры. Я не видела, как начался пожар – вокруг начался такой хаос, что было невозможно отследить что-то конкретное, – но он бушевал всего несколько минут.

Из-под двери просачивается смрад гари. Влажный запах перепрелой листвы с привкусом паленого мяса напоминает мне о весенней охоте на оленя. Каждый год мужчины из трейлерного парка «Вуди-Нот», одетые в клетчатые рубашки и меховые шапки, отправляются в путь целой флотилией и возвращаются пьяными, пропахшими порохом, с каким-нибудь несчастным оленем, распластанным на капоте дерьмового пикапа. Они готовят его в полевых условиях у воды, возле костра, а все части, которые не могут использовать: кости, потроха и яички – бакиболы, как они их называют, – бросают в огонь, и бакиболы эти взрываются на углях, как хлопушки.

Мой завороженный взгляд устремляется на нее. На Королеву.

Она восседает на импровизированном троне в самом дальнем углу бального зала. Какая-то часть ее тела движется – в другой, подвластной логике ситуации я бы предположила, что это рука, но сейчас прекрасно осознавала, что это могла быть и совершенно другая часть тела – одна из тех, которых, как я думала, у нее раньше не было. Которых вообще не может быть у человека.

Осы в бальном зале зашевелились по ее команде. Они вьются