Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов

и туманны, временами похожи на сказку. Иногда сложно бывает понять, что из этого действительно было, а что вы придумали или увидели во сне. Я постараюсь вспомнить и воспроизвести все так, как было на самом деле, хотя и не могу ручаться за достоверность – все-таки два с лишним десятилетия прошло с той поры. Некоторые эпизоды действительно больше напоминают сон – иногда светлый и радостный, а иногда такой, о котором хочется поскорее забыть. И таких эпизодов было немало… Но давайте обо всем по порядку.

Первое время мама провела со мной, но в конце концов ей нужно было уезжать – у нее тоже была работа, которую она не могла оставлять надолго. И опять я рыдал в три ручья и просил не оставлять меня тут с бабушкой Клавой, которую я про себя так и называл Бабой-ягой. И опять успокоился только тогда, когда пришел дядя Коля с ружьем. Он, похоже, даже в туалет с ним ходил. Как я позже узнал, не просто так – здесь мог и медведь из леса выйти, а могли встретиться и беглые заключенные из разбросанных тут и там колоний. Такие случаи бывали. С этим ружьем, убранным в багажник, дядя Коля и повез маму все на тот же полустанок, а я остался совсем один, как мне тогда казалось.

Впрочем, грустил я недолго. Бабушка Клава только с виду была похожа на лесную колдунью, а на деле оказалась добрейшей старушкой, заботившейся обо мне, словно о родном внуке. Очень скоро я к ней привык. Она, конечно, могла и отругать, и пригрозить ремнем, хоть ни разу его и не применила, если я забирался куда не следует, например, убегал к лесному озеру или залезал на крышу дома. Но при этом она разрешала мне то, что обычно запрещали родители: есть много сладкого (а готовила она отлично), поздно ложиться спать, гулять одному по деревне. В общем, мне с ней нравилось.

Дом у бабушки Клавы был большой, просторный, из толстенных бревен, с огромной русской печью. А вот окна были маленькие, плохо пропускающие свет, из-за чего в доме всегда царил полумрак. На стенах – ковры и старые фотографии, под потолком – пучки каких-то трав, которые еще больше убеждали меня в том, что моя приемная бабушка – колдунья, только уже не злая, а добрая. Во дворе дома стояла баня и два сарая, в одном из которых хранился всякий хлам, а в другом блеяли козы и хрюкал поросенок. Рядом – огород. Никакого забора вокруг дома не было, как и вокруг других деревенских домов, только небольшие ограждения вокруг грядок, чтобы скотина не попортила.

Телевизора в доме не имелось. Часто случались перебои с электричеством, иногда даже на несколько дней, и тогда бабушка Клава с наступлением сумерек зажигала свечи, от которых по углам разбегались жутковатые тени. Мне казалось, что в темноте кто-то есть, кто-то скребется, шуршит в темных закутках, и по вечерам я не отходил от бабушки ни на шаг, да и днем боялся оставаться в доме один, предпочитая проводить время на улице. Бабушка Клава то ли в шутку, то ли серьезно рассказывала мне про домового, который живет в подполье (в голбце, как здесь говорили) и которому она каждый вечер ставит туда блюдце молока. Утром блюдце действительно оказывалось пустым. Вероятно, молоко выпивал кот, огромный серый разбойник с порванным ухом, но тогда я действительно верил в домового, боялся его и одновременно хотел с ним встретиться. Несколько раз мне казалось, что я видел какую-то тень, пробирающуюся вдоль стены или выглядывающую из-за печи, но детали я не рассматривал – сразу же с криком бежал к бабушке.

В деревне я оказался единственным ребенком, да и вообще там жили одни старики – пятидесятипятилетний дядя Коля был самым молодым. Но меня это особо не беспокоило. Со стариками мне было интересно, а им, в свою очередь, было интересно со мной – своих внуков у большинства из них не было, а если и были, то жили далеко. Я быстро со всеми перезнакомился и каждый день ходил от одного дома к другому. Меня никто не прогонял: либо, сказав пару слов, они возвращались к своим делам и не обращали внимания на мои игры, либо поили чаем и рассказывали какие-нибудь истории. Бабушка Клава не возражала – в деревне все друг друга знали, и я постоянно был под присмотром.

Самыми старыми в деревне были супруги Бобылевы, дед Матвей и бабка Глафира, родившиеся еще при царе. Лет им обоим было за девяносто, но держались они на удивление бодро – управлялись с немаленьким хозяйством, с огородом и домашней живностью, ходили в лес. Правда, спали до обеда, в отличие от своих поднимающихся с рассветом соседей, из дома выбирались ближе к вечеру и ложились поздно. Дед Матвей иногда до утра сидел на завалинке перед домом и курил трубку с самосадом, до того крепким, что я начинал кашлять, едва приблизившись к деду. Впрочем, при мне он старался не курить.

Бабка Глафира со мной особо не разговаривала, да и с другими деревенскими жителями тоже, она вообще была довольно молчаливой. А вот дед Матвей, напротив, любил пообщаться, сам звал меня в дом и всегда рассказывал что-нибудь интересное о своей бурной молодости или об окрестных лесах. В его доме, правда, я бывать не любил – там было как-то сыро, затхло, пахло плесенью и гнилью, хотя с виду все сияло идеальной чистотой – бабка Глафира мыла пол по два раза в день. Обычно с наступлением вечерних сумерек мы с дедом устраивались снаружи, на упомянутой завалинке, и он начинал одну из своих историй.

Рассказал он мне, в частности, и о странном названии деревни. Оказалось, что раньше тут жили манси, или вогулы. На вопрос, кто это такие, дед Матвей отвечал коротко – лесные люди. Дед когда-то имел знакомых среди них, даже говорил немного по-мансийски. Жили они не в самой деревне, а просто где-то в здешних местах, деревню построили уже русские, а вот название «Янкылма» – болото, заболоченная местность – осталось. Я удивлялся – никаких болот тут не было, они где-то дальше, за рекой, как говорил дядя Коля, охотившийся там. Тем не менее, по словам деда Матвея, манси называли это место именно так, и название прижилось.

Была у Бобылевых еще одна особенность, которая тогда, впрочем, не казалась мне чем-то особо необычным или страшным – они ели сырое мясо. И пили кровь.