Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

– Думала, сегодня вернусь раньше тебя. – Белоснежная кожаная сумка поставлена на тумбочку в коридоре, блестящие черные туфли сняты, дверь захлопнута. – И какой-то ты взъерошенный… Все хорошо?

Теперь уже Ваню целуют в щеку – Black Orchid, Rouge Hermés; парфюм – ошейник, отпечаток поцелуя – клеймо. И пока она – нет, скорее Она – ставит чайник и снимает серебристый пиджак, становясь еще больше и в талии, и в груди, он рассказывает артистично и быстро, как всегда делал перед задирами-мальчишками и институтскими мастодонтами, о дикой и бешеной собаке, ворвавшейся на репетицию, – и почему опять никто не закрывает двери! – и о своем героическом, как у Ивана-царевича с Серым Волком, поединке: как нашел среди реквизита палку, как загнал псину в уборную и запер там. Вот и пришлось закончить репетицию раньше. Вот и такой взъерошенный. Вот и так бьется сердце.

– Надеюсь, ты, Иван-царевич, ее не оседлал. – Она смеется низким голосом – это все сигареты, сама сказала при первой встрече, будто это могло его напугать.

– А? – Ваня отвечает не сразу, думает уже не о вымышленной собаке, а о выкинутом – или нет, вот в чем проблема – презервативе.

Ничего не исправить: Она уже идет в спальню, хочет переодеться. Не любит, если он за Ней подглядывает, – а он только рад не смотреть. Ваня зажмуривается: сейчас все рухнет, вот-вот, сию минуту; он забыл о малюсенькой детали, хотя как режиссер знает их неоспоримую важность. Все, все, все – конец планам; последняя жизнь в видеоигре, а дальше – суровое пиксельное game over, которым он тешил себя, пуская слюни на чужие приставки.

И все же ошибки Ваня не допустил.

Она снова на кухне. Пальцы Ее с маникюром зеленым-зеленым – как крашеный забор! – нащупывают кнопку кофемашины; щелк – лопается капсула, и та жужжит, пыхтит, старается. Ваню раздражает: звуки слишком напоминают о детстве в военном городке; там правила дисциплина, там носившим форму не позволялось ни плакать навзрыд, ни смеяться в голос, – а-а-атставить! – там жила мать, заводной солдатик в юбке, сделанный на главной городской фабрике. Городок только тем и славился – хотя еще ведь быстрыми, как пожар, сплетнями, и трудовиками, отсекавшими пальцы серпом и попадавшими на первые полосы желтобумажных газет, и ржавыми турниками, на которых мальчишки подтягивались, мерились силой, дурачились и сдирали руки в кровь, а потом мазали зеленкой и йодом – кому что нравилось, – чтобы медсестры, встречавшие их, недовольно цокали языками и загоняли в медпункт; мальчишкам представлялось, что скоро они потрогают груди под белым халатом.

В том ржавеньком городке Ваня и научился врать и сочинять – хоть о сокровищах, хоть о красных глазах в ночных переулках, хоть о волках и бешеных собаках – так залихватски, что все слушали, открыв рот, пока вновь не начинали колотить. А пока они, устав задирать его, вновь подтягивались – эээ-раз, два, эээ-раз, два! – и отжимались, Ваня сидел в маленькой библиотеке – ею-то городок совсем не славился. Пока все другие, украдкой бравшие там только DVD-диски, шептались о старом еврее-библиотекаре, стучащем черными копытами, звали его Вечным жидом, которому по четным дням надо смотреть в глаза, а по нечетным – прятать взгляд, Ваня проводил там слишком много, говорила мать, свободного времени для мужчины, но Вечный жид только трепал Ваню по голове и заявлял ей с анекдотическим акцентом: «Ой ли! Таки поверьте мне, ваш мальчик далеко пойдет – книги еще никому не повредили, разве что кроме старины Мойши, знавшего старину Борхеса, но то уж-таки история из другого анекдота». Но за сборниками сказок – читая их, Ваня и догадался, что правит книжным царством не Вечный жид, а настоящий колдун, мечтающий получить власть над чертом прямо на епископском кладбище, – и приключенческими романами о неудачниках, выбившихся в дамки, не спастись было от бесконечного скрежета и стрекотания: тиканья траурных часов, цоканья цельнометаллических чайников, шуршания заштопанных штанов и клацанья нечищеных каблуков.

– Что ты морщишься? – спрашивает Она, разбавляя кофе жирными сливками прямиком из холодильника. Проливает на пальцы, вздыхает, протирает салфеткой. – Расстроен, что репетиция сорвалась? Уж, допустим, поверю, что из-за собаки…

– Да нет, вспомнил дурное, – отмахивается Ваня. – А так даже хорошо, все побольше отдохнут. А мы с тобой побольше побудем вместе.

Захоти он вновь вспомнить ржавый городок, вспомнил бы и три любимые книжки все из той же библиотеки: сперва – «Том Сойер», потом – «Двенадцать стульев», потом – «Пер Гюнт». Вспомнил бы – и улыбнулся бы своей последней лжи.

– Дай мне полчаса прийти в себя, – говорит Она. – И я займу тебя чем-нибудь другим.

Рукой, еще недавно испачканной сливками, Она касается Ваниной шеи. Он улыбается через силу, уже думает, какими словами подсластить разговор, да поприторнее. Спасает телефон: вибрирует; мерцание фонарика – как сигнал SOS. Ваня смотрит на уведомление.

– Ой! – Он делает испуганное лицо. Быстро печатает, молчит, гасит экран. – Прости, дорогая, совсем забыл. Мы договорились сегодня встретиться, обсудить еще пару деталей постановки, думал, забежим сразу после репетиции, но…

– С Мальвиной? – Она делает медленный глоток. Замирает с кружкой в руке.

– Ревнуешь? – ухмыляется Ваня, резко встает со стула. Чмокает Ее в щеку – вечно жирную, как сливки, вечно промазанную толстым слоем косметики; Ее ритуал – зеркало и мицеллярные диски перед сном. – Я же тебе говорил…

– Нет-нет, что ты. – Она помешивает кофе, громко звенит ложечкой. – Ты же нас давно познакомил. Я все помню! Никакой ревности. Так – опасения. Вырастешь, поймешь.

– Опять ты начинаешь! – Ваня отвечает уже из коридора. Весной хорошо: накинул толстовку, если на обычную встречу; если на деловую – пиджак и яркую футболку, всунул ноги в кроссовки и пошел. Весной хорошо, да – быстрее сбегать.

И он сбегает под очередным предлогом – на этот раз невыдуманным, он правда позабыл о встрече, назначенной еще неделю назад.

Солнце вот-вот зайдет за горизонт, наступят сумерки, принеся чудеса и сплетни, – невесть что возможно под их патронатом. Ваня спешит через вечерний город – идет пешком, дышит майским теплом, спасительным после проклятой затяжной зимы, вечно приходящей и уходящей неожиданно; никакого больше метро, никаких автобусов, только такси и прогулки. Теперь он почти царь этой горы, перебрался в центр, в одну из квартир, о которых мать, если вдруг они выбирались из военного городка, говорила: «Такое для мажоров и счастливчиков, эх, все не для людей». Значит, он, Ваня, теперь