Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

Я прошу дневной свет вырвать из меня эти мысли, и когда солнце поднимается выше — он так и делает.

Я думаю о том, не сфотографировать ли этот рассвет — показать, как его тёплые лучи расплёскиваются над городом, проливая свет даже на самые безлюдные его уголки. Но нет. Вместо этого я тихо наблюдаю и решаю пойти гулять позже, когда Canal и Broadway оживут и торговцы выложат свои товары на улице, когда азиатские лавочники будут ждать, пока люди снимают с крючков и полок стразовые булавки, туфли с блёстками и поддельные сумки. Я люблю прогуляться по этому отрезку от Canal до книжного магазина The Strand, где обычно рыщу в стопках букинистических книг об искусстве и экзотической кухне.

Хотя планы уже намечены, сначала мне нужно поспать. Остаётся только надеяться, что сны не будут преследовать меня дальше.

Я поворачиваю ключ зажигания, слушаю, как старый двигатель чихает и заводится, потом бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Синие и белые огни мигают — чёрная «Крон Виктория» останавливается позади меня. Дверца быстро распахивается, шаги стучат по грязному асфальту. Костяшки пальцев резко бьют в моё окно. Я поднимаю взгляд.

Детектив Харрис изучает меня — невозмутимый и целенаправленный. Кожа гладкая, светло-коричневая. Волосы длиннее, чем в прошлый раз, когда я его видела, — когда он сообщал мне, что нашли кровь сестры на одежде, на полу, в старой церкви, когда приходил говорить, что тело пока не нашли. Он задавал так много вопросов. Помню ли я что-нибудь? Кто были её друзья? Куда она ходила после работы? Он перестал появляться, перестал задавать вопросы несколько месяцев назад, но всё же звонил время от времени, заверяя, что дело ещё открыто, — и я знаю, что вопросы не смолкли в его голове, так же как не смолкли в моей.

Волосы у него мягкие, чёрные, завиваются у воротника. Он не улыбается, только качает головой, и я думаю, что он красив, пока делает мне знак опустить стекло. Когда оно опускается, он приседает на корточки — так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Его глаза темнеют, и он начинает говорить медленно, серьёзно, — что эта конкретная улица в Гарлеме — не место для меня, особенно в одиночестве, особенно в такое время. Он грозит пальцем, как строгий родитель, и я замечаю маленький перстень на его указательном пальце — чёрный камень в серебряной змее. — Я видел вас здесь раньше, — говорит он. — Вы не должны этого делать.

Моё лицо вспыхивает. Его красота смущает меня. — Я фотографирую. Вот и всё. Гарлем меня завораживает — все эти кварталы, я…

— Если вам нужны снимки, в Гарлеме полно материала в нормальных безопасных местах. — Он чуть улыбается. — Сфотографируйте «Аполло». Съездите в парк Святого Николая. Поснимайте старый Cotton Club. Там есть на что посмотреть. Сюда не приезжайте. — Он снова качает головой. — К тому же вы ищете не только снимки.

Я выдерживаю его взгляд, но не говорю ни слова.

— Её нет в той церкви, Джина. — Его взгляд мимолётно скользит к старому зданию. — Я обыскал её сверху донизу. Её там нет.

Глаза мои наполняются слезами. — Я знаю.

Он снова смотрит на меня. Прищуривается, встаёт. — Возвращайтесь в Даунтаун. — Отступает, молча разворачивается, потом бросает взгляд на верхушку церкви.

Интересно, видит ли он призраков, которых вижу я.

Я смотрю, как он садится в свою машину без опознавательных знаков, но знаю — он не уедет, пока не уеду я. Он будет следовать за мной какое-то время, пока не убедится, что я достаточно далеко от этого места, — поэтому я включаю передачу и медленно трогаюсь. Петляю по нескольким улицам и выезжаю на Пятую авеню. Чёрные пары прогуливаются по авеню, везут детские коляски, несут стаканчики из пенопласта. Молодые люди собираются у бодег. Старики постукивают тростями по запятнанным тротуарам, хмуро косятся на граффити на кирпиче. Гарлем живёт своей красотой — гордые, стойкие и нередко трагические люди. Место многообразия, истории, джаза, искусства и энергии. Его тёмные места в такое утро уходят в тень, растворяются в небытии, и жизнь здесь бьёт ключом, на виду. Смерть — молчаливый наблюдатель в тени, в таких местах, как та церковь.

Смотрю в зеркало заднего вида. Детектив всё ещё за мной — держится до самого Гуггенхайма, потом исчезает в какофонии такси и грузовиков доставки. Интересно, есть ли у него жена или подруга, — трудно ли ему любить кого-то, когда его руки всегда в крови, когда смерть всегда на шаг ближе. И даже если кто-то есть — не остаётся ли он одиноким, потому что грязь и разврат города владеют им, потому что его душа принадлежит ему, а сердце закопано в земле вместе с мёртвыми?

Но сейчас мне не до этого. У меня есть дела. Есть свои демоны, с которыми надо побороться.

3

Я поднимаюсь по лестнице — осколки света ведут меня вверх. Вытаскиваю камеру из кармана и фотографирую абстрактные узоры, которые солнечные лучи рисуют на старых деревянных ступенях, но вскоре понимаю, что нужно перевести дух, и на минуту прислоняюсь к перилам. Лифт сломался прошлым летом. Управдом обещал починить, но, как и всё остальное — разбитые окна, входная дверь, которая не запирается, и текущие краны, — так и не сделал. От управдома всегда несёт спиртным. Он живёт в сырой комнате у коридора внизу и похож на крыс, которых я видела, снующих по