Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

он, подворачивая кончик усов, и становилось понятно, в кого Маржанка выросла такой вот — рассудительной без меры и ехидной. — Только к полуночи чтобы дома, а то до весны не выпущу!

Грозился он нестрашно, весело, но запреты ни одна из сестер не нарушала — из любви к отцу.

— Не боишься? — спросила Мила, оборачиваясь к Касе.

Кася помотала головой:

— А чего бояться? Не чертей ловить идем.

— Вдруг, встретим кого… нехорошего?

— И нас толпа, — Кася рассмеялась, понимая, что сестра ее пугает намеренно. — Толпа девок — с визгом запинаем бедного нехорошего человека.

— Или не человека.

— Сам сбежит!

Город стоял одной стороной к реке, а другой — к полю, за которым щетинился остро лес. Чем ближе к окраине, тем ниже становились дома, будто бы врастали в землю, одни крыши с трубами из-под снега торчат, да изгородь намечена колышками со старыми горшками. Улицы там становились узкими, исчезали деревянные настилы и под ногами часто хлюпала вонючая грязь.

Но Касю туда порой тянуло — она смотрела на белое поле, рассеченное надвое узкой тропой, и от этого поля, от этого простора сердце замирало и хотелось бежать вперед. Будто бы там, за околицей, за полем, за лесом есть что-то еще, волшебное, как серебряные переливы снега в лунных лучах.

— О чем задумалась? — звонкий голос Агнеши, Милиной подруги, раздался почти над ухом.

Кася будто от сна очнулась, стряхнула с себя мысли про луну и дорогу сквозь снег, и улыбнулась:

— Да так…

Их стало больше — уже пятеро, а потом — и шестеро, и Василина пришла, обменялась с Милой недовольными взглядами, посмотрела на Касю сверху вниз и задрала подбородок повыше.

Стало совсем темно и тихо — те, кто этой ночью гулял с дудками и трещотками, ушли к площади. Собаки изредка переругивались, лаялись, но в остальном — тишина стояла густая, как кисель, только дыхание слышалось и скрип снега под ногами, и шелест одежды, и хихиканье.

Семеро девиц зашли во двор — дом отца Агнеши был богатым, с высоким забором и тяжелыми воротами, самое то место, чтобы кидать за эти ворота старый сапог — его одолжил Агнешин братец, пожелав сестре и ее подругам не разбить никому голову тяжелым каблуком.

— А вдруг кину — и попаду в кого-то?

— Попадешь — значит, судьба твоя!

— А если старый Рыца гулять вышел?

— Зашибешь его…

— Насмерть сразу!

— Ох!

— Ничего, старый Рыца богатый, говорят, будешь вдовой с достатком!

— Цыц, замолчите все! — Агнеша умела говорить строго, почти как Маржанка.

Все замолчали.

Касе показалось, что от ее слов притихли не только девушки, но и весь мир вдруг замер. Даже звезды на миг потухли и луна засмущалась.

— Гадание — важное дело, — прошептала Агнеша. — А вы шутки шутите. Раскудахтались. Кто первый?

Первой вызвалась Василинка.

Она отошла на пять шагов в глубину двора, развернулась и, прошептав просьбу о помощи, обращенную к кому-то из Святых, охнула и бросила сапог себе за спину.

Тот с громким стуком ударился о ворота и упал в снег.

Мила рассмеялась.

Смех подхватили другие, и Кася тоже. И Агнеша, как ни держалась, не смогла удержаться — она хмыкнула и сказала, сдерживая смех:

— Не повезло, — и добавила строже: — Шутить надо больше.

Сапог она подобрала сама — Василинка стояла в стороне и дулась, может, даже плакала, но виду не подавала, а в темноте разглядишь разве покрасневшие глаза и блестящие щеки?

— Дай я! — Мила выступила вперед.

— Ну, давай.

Она не промахнулась — сапог перелетел через ворота и глухо упал с другой стороны.

Девушки побежали смотреть, куда указывает мысок: ведь там, как обещало гадание, должен жить будущий жених Милославы.

— Вот и вспоминай, кто в той стороне живет!

— Да много кто!

— И старый Рыца…

— Ой, хватит! — Милослава отмахнулась и поправила съехавший платок. — Павла, давай ты!

Сапог перелетел через забор еще раз, а потом еще раз, один раз он упал набок, но и это Агнеша смогла объяснить — все равно ведь мысок куда-то да указывает. Всем сапог обещал жениха, кроме самой Агнеши — у нее он упал мыском к ее же воротам, ну, и Василинки. Перекидывать Агнеша не разрешила, сказала, что не к добру, не нужно судьбу искушать — и притихшая Василина не осмелилась.

— Ну, что? — Агнеша посмотрела на Касю. — Твоя очередь!

Они все были старше Каси, все привыкли звать ее Касенька и нянчиться с ней, с младшей сестрой подруги, а потом Катаржинка выросла — и стала совсем своей, равной, такой же, как они. Но Агнеша все равно смотрела на нее, как на младшенькую, на ту, которой оставляешь сахарный орешек из кулька или последний кусочек сладкого пирога.

— Кася, давай! — шепнул кто-то.

— Становись спиной к воротам!

Ее развернули, сунули сапог в руку — он правда оказался тяжелым — и разбежались в стороны. На миг суета вокруг зазвучала громко, зашелестела, заскрипела, захихикала — и разошлась, но ее шелест и смех подхватили собаки: залаял, заворчал кобель у соседей Агнеши, ему ответил кто-то еще, а потом еще, и Кася стояла посреди этого воя, не зная, можно ли кидать сапог — или лучше повременить.

Луна смотрела на нее с неба и пятна на почти круглом лунном диске напоминали доброе, довольное лицо.

Собаки смолкли. Кася размахнулась — и бросила сапог.

— Ай! — раздалось из-за забора.

И все замерли и затихли.

* * *

II

Жену Томаш-купец взял себе не из простых. Ухаживал долго, подарки слал, родителей умасливал, как мог, чтобы согласились отдать за него Софьюшку, за него, без роду высокого, без дел великих. Томаш сам себя выковал, смекалкой и трудом из простых поднялся, богатство нарастил и преумножил, а Софья Красницкая была из обедневших дворян — и даже в бедности своей, в потускневшей славе рода Красницких не чета ему, иного полета птица.

Станом тонка, лицом бела, брови темные изгибает гордо, голову держит так, будто венец княжеский несет. Поди к такой подступись — взглядом срежет, как серпом, и словом холодным приложит, чтобы боязно было смотреть в ее сторону.

Только Софья была пусть горда, но не глупа, не заносчива на пустом месте, как иные дворянки, и молодой купец был ей по нраву — чувствовала она, что будет за Томашем, как за каменной стеной, укрыта надежно от бурь и невзгод.

Вода камень точит, ласковое слово и хитрость любую волю сломят, по-своему вывернут, вот и Казимир Красницкий думал-думал, а перед взглядом любимой дочери сдался, и пошла Софьюшка за Томаша.