Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

class="p1">Променяла родовую гордость на теплый дом и любимого, стала Томашу не только верной женой, но и доброй советчицей в делах, и жила счастливее, чем ее сестры и брат, наследник Микаш, которому от отца достанется однажды дом с худой крышей, пустой земли клочок и гордыня дворянская, стухшая, заплесневелая, как шпалеры в холодном поместье.

* * *

— Касенька, золото мое, зайди ко мне в горницу!

Матушка, когда ей было надо, говорила так громко, что и в подполе слышно.

Кася замерла. Слова ударились ей в спину и между лопаток пробежал щекотный холодок.

Спала она плохо, ворочалась, одеяло казалось то слишком тяжелым, то слишком колючим. То Маржана во сне говорила, то Мила, с которой Кася делила лавку, пиналась во сне. А когда, наконец, дрема одолевала, проваливалась Кася в путанные, зыбкие, неприятные сны, как туманная дымка, от которой кожа становится липкой, волосы вьются на концах, и одежда тяжелеет от влаги.

Потому и разоспалась она, и проснулась поздно, будто бы вынырнула из этих снов, как из обморока.

Что ей снилось — Кася помнила обрывками.

Вроде и дорога сквозь поле, под лунным серебряным светом. И отчий дом, высокий добрый терем, в котором стало вдруг неуютно и холодно, окна и двери настежь открыты и комнаты перепутаны. И небо низкое, и красный платок, и ворота, за которыми стоит Богдан, тот самый, который теперь Касенькин суженый.

Ой, чушь какая-то!

Кася тряхнула головой и фыркнула.

Агнеша может сколько хочет выдумывать, а Василинка дразниться, мол, суженый у купеческой дочки — сын простого мужика, но оно же ничего не значит! Не отдаст отец Касю за Богдана этого, будь он трижды хороший парень и работящий. Речи о том быть не может! Поигрались — и хватит, никогда больше Кася гадать не пойдет. Расстройство одно!

— Катаржина!

Голос матушки стал строже, и Кася, у которой во рту пересохло, и колени подгибались, и голова казалась пустой с недосыпу, вздохнула — и поспешила в горницу.

В горнице было светло и прохладно. Два маленьких окошка со слюдой пропускали дневной свет внутрь, на широком столе матушка разложила рукоделие — нитки и ленты, шкатулочки с жемчугом и бусинами, маленькие подушечки с иглами, натянутая на пяльцы плотная ткань, на которой уже размечен узор. Ту же лежал молитвослов в бархатной обложке — Софья сама ее расшивала, и деревянная миска с угощением. Пахло воском и травами, благовониями, драгоценным розовым маслом и ладаном.

— Я здесь, матушка!

— Ох, горе мое…

Кася оказалась в материнских объятиях и стало сразу спокойнее как-то и легче.

Значит, если и будет ругаться — недолго и несильно.

— Ты садись, сейчас чаю принесут, — Софья указала на лавку с той стороны стола, где не было ни обрывка ленточки, ни кусочка ткани.

К своим годам, после трех рожденных дочерей Софья не утратила ни стройности стана, ни высокородных повадок. Ходила она плавно, спину держала прямо, говорила так, что не можешь ослушаться, была справедливой хозяйкой, ласковой матерью, но строгое слово знала. Касе казалось, что в добром нраве матушки прячется не по-женски крепкая воля, как тонкий нож, завернутый в мягкую ткань.

Как у прабабки Серафины, гордой княжны, о которой Софья рассказывала дочерям истории, похожие на сказки.

— Говорят, ты вчера парню молодому лоб разбила.

Софья села напротив — Кася видела, что она улыбалась. На белой коже — ни пятнышка, только мелкие морщинки у глаз и губ выдают, что Софья уже не молода.

— Так, матушка, — Кася потупила взгляд.

Тяжелый каблук мужского сапога прилетел Богдану в бровь и рассек ее. Крови было — ой, много, она капала и капала, горяченная, черная в лунном свете. А этот дурак смеялся, прижимая к брови белоснежный Касенькин платочек, которым девицы слезки вытирают, а Кася стояла рядом, ни жива, ни мертва.

А если бы она ему глаз выбила?

— Раз разбила, значит, отнесешь виру. Я велю Настасье испечь пирог, — матушка говорила спокойно, и Кася чувствовала, как сердце, бившееся быстро-быстро, тоже успокаивается. — Хороший пирог, богатый. Твой Богдан…

— Не мой он!

— Хорошо. Богдан этот — сын Яна, я их семью знаю, они горшки делали и деревянную утварь. Яна не стало позапрошлой зимой, и Богдан теперь хозяин дому и защитник. Мать у него добрая женщина, да и Ян был хороший, но вот несчастье, бывает такое. Пойдешь с Ясной вместе, поклонишься и попросишь прощения у Богдана и его матушки за свою детскую глупость.

Кася хлюпнула носом.

Пока она спала, мать все узнала: и что случилось, и что за Богдан, и откуда он. Узнала — и придумала, что и как делать, чтобы все складно и ладно, и Касину вину загладить, и парню, если что себе намечтал, место указать.

— Ох, милая, — Софья заметила, что дочь побледнела, привлекла ее к себе и уложила голову на плечо. — Ничего, дурость твоя не злая, игра детская, но раз натворила дел — сама должна исправить.

— Лоб ему зашью! — всхлипнула Кася.

— Как ты шьешь — только покалечишь, — матушка рассмеялась и погладила ее по голове. — Лохматая ты сегодня, как дикарка, садись перед зеркалом, косу переплету.

Матушкино зеркало было в белой резной оправе такой тонкой, будто бы морозные узоры расцвели на стене, а в них открылось прозрачное, блестящее окошко. Из этого окна смотрела на Касю ее двойница, лицо ее было бледным, с темными, синеватыми пятнами под глазами и краснеющим носом.

Принесли чай — на городской манер, в медном чайнике с длинным носом, и стеклянные чашки-тюльпаны, прозрачные, как слеза, с гранями по ободку. Софья недавно, перед самым праздником ездила в город к родне и купила себе новых игрушек: посуду из меди, фарфор, эти вот чашки, новые чаи, терпкие, с востока, и согревающие зимние пряности, которые стояли на кухне на особой маленькой полочке, в сундучке с перламутровыми накладками.

Чай дымился. Пахло чабрецом и мятой. Матушкин гребень скользил по волосам Каси сверху вниз, расчесывая ровные пряди.

Волосы у нее были темными, в Софью, густыми и тяжелыми, настоящая девичья гордость. У Маржаны коса такая же, а Мила пошла мастью в отца — рыжевато-русого. У нее, и у Томаша летом на носу и щеках появлялись веснушки, а Маржана с Касей под солнцем могли сгореть до красноты и потом мучаться.

Матушкины руки были нежными, заплетали пряди бережно и споро. Синяя ленточка, в цвет Касиных глаз, мелькала туда-сюда, ее концы, украшенные бусинами и бахромой, завязались бантом, закрепляя плотную, гладкую косу.

— Вот и все.

Матушка обняла Касю и посмотрела вместе